Журнальное обозрение

Вера Калмыкова

Внутренние темы русской поэзии

Статья 6. «Мой компас земной», или Надежда и неожиданность»

Хороший поэт Николай Добронравов, и тем, кто превозносит песни Шамана, неплохо было бы его тексты глазами почитать. Однако что ж начинать обзор критическим фе, пусть и завуалированным; нельзя ли сразу к делу?
Странный образ жизни, который мы себе устроили в 2022-м и который нас вполне устраивал, к 2026-му превратился в самоподдерживающийся, самовоспроизводящийся механизм, скорее внешнюю форму, обычай, привычку, чем действительно нечто осмысленное и человечески наполненное. Мы поняли, что есть только одно мировоззрение: нельзя целенаправленно убивать детей, стариков и животных. Ибо любая жизнь ценна, но ценность жизни беззащитных и в том, что она отделяет человеческое от нечеловеческого. Все остальные принципы, взгляды и прочие установки – слова, слова, слова, после которых Гамлету пришлось стать убийцей.
Никто из нас, живущих в это время даже в самой дальней самоустранённости от нашей общей беды, уже не станет прежним, если хоть раз за четыре с лишним года включил телевизор или просмотрел новости в социальной сети. Поддерживать внешнюю благопристойную форму, кстати говоря, не так плохо (NB: подумать об этом), во всяком случае, не упадёшь на асфальт и не забьёшься, услышав количество погибших, увидев лица родителей убитых подростков. Надо как-то выживать не только внешне: чтобы самому остаться в уме и памяти, надо что-то такое вырастить внутри себя, простое и действенное.
Например, больше говорить друг с другом. Перестать воевать поэтическими группировочками стенка на стенку. А также попробовать воскресить в себе умение надеяться – не на «всё будет по-старому» (не будет), но на прекращение огня по беззащитным. Этого не так уж мало.
Надежда – героиня одноимённого стихотворения 80-летнего Владимира Алейникова, открывающего первый номер «Плавмоста» за 2026 год. «Владелица обители воздушной», «Хранилище преданий и письмён» представлена олицетворённой категорией, но сколько в ней вечной женственности – в мандельштамовско-цветаевской интонации города-женщины, в блоковской – женщины-страны. «Бывало, думал: всё ли ты со мной? – / Прислушивался к голосу из ночи – / И мне твои разбуженные очи / Дороже были мудрости земной». У категорий разбуженных очей не бывает, это прерогатива жён. «В забвенье пропадал иль во хмелю, / Иль смерти зрел жестокое обличье» – тоже скорее бытовая ситуация, обращение к близкой. «Есть память, человеческой древней, – / В рыдании живёт она и стоне, – / И вновь твои горячие ладони / Гнездо свивают в судороге дней. / В той памяти – рождений череда, / И ты, о восприемница благая, / Ребёнка из купели принимая, / Его не покидаешь никогда». Это мать, повитуха, крёстная, бабушка. Женщина. Конкретная. Любая.
В стихотворении «Памяти 2024 года» Вадиму Седову удалось то, что получается крайне редко: перевести в регистр высокого поэтизма кровавые события 2024-го, когда в концертном зале «Крокус Сити Холл» в Красногорске заживо горели люди, уничтоженные в соответствии с некоторым мировоззрением. Оно полагает себя существующим и даже, как ни удивительно, претендует на системный характер компонентов (не скажешь «ценностей»). У Седова иной лик надежды, чем у Алейникова: он осмысливает их, во-первых, как множественность, во-вторых, как беспочвенность – это скорее иллюзии: «по долгому мосту, не прячась людных мест, / входила смерть в Москву, на ярмарку невест, / вдоль арок и колонн, не подымая вежд, / рождая легион беспочвенных надежд / на новые пути, на перемену мест, / немного подкрутив механику небес – / и тьма на мир легла, и полночь на часах». «Соборная игла», «нараставший звон», даже «паноптикум звёзд» – всё это приметы книжного стиля, не утратившего торжественной поступи со времён Ломоносова. Современность представлена, например, «шеллачными небесами», вдруг отозвавшимися красивейшей звукописью – «миллионом ожиданных щедрот» (оба сочетания слов родственны прежде всего фонетически, но и по смыслу тоже!) с удвоенными сонорными, с перекличкой щелевых, с редуцированным, а потом ударным о, с тонким стоном-звоном и… Так редко бывает, чтобы изысканные метафоры перекодировались на язык социальных реалий: да, хочется сказать сниженно, мы ждали комфорта безмятежного потребительства, а обернулись наши надежды обугленными человеческими телами в Одессе и в Красногорске.
Венчает всё это красивейшее текстовое здание, ещё более страшное из-за красоты речи, банальнейший разговорный фразеологизм: «смерть шла… / среди замёрзших рек завешенных зеркал / выкашивала тех, кто под руку попал».
Целиком посвящено надежде как упованию на лучший вариант развития настоящего стихотворение Михаила Гундарина («Сибирские огни», 2026, № 4): «чего нам ждать на что надеяться / скользя во временно́й петле? / больное вырастает деревце / на этой каменной земле / но вырастает же!» Вырастает – а значит, оправдаются и ожидания, хотя это и кажется невероятным: недаром в стихотворении так много глаголов в будущем времени (увидимся, обидимся… умрём, но «опять», т. е. с надеждой на повторение, если не прямо на воскресение).
Интересно, что в тексте Гундарина звучит мотив имперсонализации – как у Дмитрия Вилкова («Урал», 2026, № 5), хотя Вилков ведёт речь о надежде-призраке. Но всё-таки у него она иного свойства: «В школе я больше всего любил географию, /Потому что только география / Давала призрачную надежду / Однажды / Выйти из дома / И никогда не вернуться. / А затем в старших классах / Я больше того полюбил астрономию. / Потому что она дарила надежду, / Растеряв всё, / Сгинуть, / Исчезнуть в мировых пространствах / И безднах, которым и названья-то нет, / Забыв себя, себя забыв, забыв, / И однажды / Найтись, / Вернуться / Подобно никем не узнанной / Комете». Надежда на утрату собственной личности, пожалуй, психологическая катахреза, но тем не менее в верлибре Вилкова она описана подробно и конкретно, шаг за шагом, вплоть до возвращения лирического героя неузнанным и непознаваемым. Небытие, оказывается, тоже может быть объектом надежды, особенно в юности, когда от него ждёшь всего-навсего иного бытия, не понимая, что частица не- может быть и недвусмысленной. И в зрелости тебе уже трудно сделать выбор – подниматься или не подниматься в область собственных кажимостей, на реальность которых ты так надеялся, будучи молодым.
Удивителен этот мотив потери себя, ведь столь разные поэты, едва ли знакомые друг с другом, не договаривались его использовать. Стихотворение Фарида Хайруллина «Колыбельная» («Волга XXI», 2025, № 6) с него и начинается: «Не думай обо мне. / Не думай ни о ком. / Пусть с лёгкостью душа / Покинет оболочку. / Отчаянье пройдёт. / Мы всё переживём». Выход за собственные пределы как будто освобождает место для надежды, становится основой её появления. «Там хлещет океан / По пристани пустой, / И пляшут журавли / На Лунном побережье, / Там, к югу от земли, / Мы встретимся с тобой, / Открытые теплу, / Рассветам и надежде…» Получается, будто и нельзя остаться собой, нужно непременно утратить самость, чтобы душа открылась обновлению, часть которого – способность надеяться, связанная с ощущением тепла и радостью рассвета.
Дмитрий Шуралёв («Москва», 2026, № 4) разрабатывает тот же мотив, также, как и у Хайруллина, завязанный на природные, читай космические процессы: «Мечется эхо взволнованной тенью. / Дыбятся волны громадной пучиной. / Тысячелетия, словно мгновенья, / в ней растворяются невозвратимо». Море эха, конечно, – метафора странной среды, которая в контексте стихотворения прочитывается как бытие и небытие одновременно. В этой среде всё исчезает, растворяется, прекращает быть, хотя сама она, подвижная, как перпетуум мобиле, в своей вечно динамичной изменчивости остается вечной: «Всё, что, как водится, в муках рождалось, / существовало с надеждой на что-то, / распознавало и горечь, и сладость, – / тонет в бездонности водоворота…» Но высшее существование как будто и требует несуществования…
Ещё удивительнее, что героиня нашего повествования как будто не осмысливается поэтами как одна из христианских добродетелей вместе с Любовью и Верой. Вроде как способность надеяться составляет суть человеческой души, ан нет! Любить – да, верить – с некоторым скрипом, но больше да, чем нет. А вот надеяться… Подборка стихотворений Виталия Мухина («Север», 2026, № 5–6) так и называется по инципиту (первой строке) стихотворения «Матери»: «Когда надежда выйдет из доверья, / Когда с мечтой вот-вот порвётся нить, / Опять приду к тебе и скрипну дверью, / И попрошу бродягу накормить». Прямые высказывания Мухина имеют тот же психологический корень, что украшенная речь Вадима Седова.
Подведу, однако, итоги. Поэзия, как известно, обеспечивает бытие языка; пока она есть, он развивается (трюизм, но почему-то забывается). Таким образом, поэзия даёт словам смысл, этим самым она нас и учит (учимся ли мы, хотим ли учиться, другой вопрос). Никак не похожие друг на друга поэты, как получается из моего обзора, учат таму, что мы способны надеяться – а надежда получает возможность родиться в нас – при одном непременном условии: если мы от чего-то, что полагаем в себе чрезвычайно важным, откажемся. По совету Михаила Гундарина, «опять умрём».
А текст закольцевался: вырастить внутри себя следует умение от себя – отказываться. Дистанцироваться по меньшей мере. Давать чему-то значительно большему, чем наше личное, прорастать внутри нас.
Так родится надежда.

Примечание:
Вера Калмыкова род. в Москве (1967). Поэт, филолог, искусствовед, к. филол. н., член Союза писателей г. Москвы. Автор исследований по истории литературы и изобразительного искусства. Публикации в журналах «Аврора», «Вопросы литературы», «Гостиная», «Дружба народов», «Звезда», «Литературная учёба», «Нева», «Октябрь», «Перископ», «Сибирские огни», «Урал» и др. Литературный обозреватель журнала «Плавучий мост».

Янула Хутос

Пейджер, снег и гитара

(Игорь Хохлов, Юлий Хоменко, Алексей Литвин)

Рецензия на книги Игоря Хохлова, Юлия Хоменко и Алексея Литвина (М., Издательство «Синяя гора», 2025–2026).

Эти авторы – очень разные. Игорь Хохлов в свое книге собирает осколки ушедших цифровых эпох, Юлий Хоменко вглядывается в блики снега на крышах, а Алексей Литвин ведёт затянувшуюся исповедь у вечернего костра. Однако, если присмотреться, прислушаться к поэтам, что-то общее проступает. Мне кажется – это чувство ускользающего времени, попытка поймать его, приручить… Получается ли это у поэтов? По разному.

Кибер-элегия
Игорь Хохлов. «Очное, заочное и ночное»
Книга Игоря Хохлова, известного также как «Омский поэт», это, что называется, выстрел в самое сердце миллениала. В предисловии Григорий Медведев точно подмечает кибер-ностальгию. Хохлов, как археолог, раскапывает культурный слой конца 90-х и начала нулевых. Его лирический герой – не бунтарь, а скорее растерянный летописец, раздвоившийся между днём минувшим и нынешним.
Первое, что цепляет в книге – удивительная пластика ритма. Он может быть нарочито неряшливым, почти разговорным, а в следующий миг – отточенным до афоризма. Взять хотя бы пронзительное признание из раздела «Иная жизнь»:

Здесь нет пафоса утраты, только щемящее чувство того, что время не просто ушло. Оно буквально пережевало целые пласты реальности. Хохлов мастерски работает с деталями: пейджер, который «не включался двадцать лет» и который «хорошо б смотрелся у Горобченко / Бумера дебютного времён». Поэт не плачет, а иронизирует над своей привязанностью к «отбибикавшим мечтам», и эта ирония оказывается надёжным щитом от скучной сентиментальности.
Но там, где ирония отступает, появляется трагизм. Стихотворение «MCMXCI» (1991 год) – один из сильнейших текстов сборника. Корабль на букву «с» (СССР) и двухлетний ребёнок в сугробе:

Повтор последней строки работает сначала по-детски наивно, а потом с сарказмом взрослого, знающего цену этим «важным делам» девяностых. Хохлов сочетает, казалось бы, несочетаемое: философские диалоги от лица альдегидов и фенолов («говорили альдегиды: на фенолов нет обиды»), молитвы Кьеркегора («Боже, дай тепла и зёрен…») и бытовой ужас советской школы. Его книга – дневник человека, который пытается сохранить себя, балансируя между очным, заочным и, наконец, ночным.

Архитектура тишины
Юлий Хоменко. «Переулок Ласточек»
Если Хохлов плотно стоит на земле, пусть и заваленной дисками с «Контрой», то Юлий Хоменко, кажется, всё время находится в лёгком полёте. «Переулок Ласточек» – это книга-прогулка. Хоменко создаёт лирику, где главным действующим лицом становится само пространство – переулок, которого нет на карте, но который «пульсирует меж планет».
Его стихи не кричат, а говорят шёпотом. Обратите внимание на «Зимний путь к Шуберту»:

Хоменко показывает мир с неочевидной стороны, где привычное теряет очертания, а тишина обретает вес. Его фирменный приём – свободный стих, который изредка вливается в классическое русло:

Автор возвращает «мешковатому подростку» человеческие черты, окуная высокую культуру в быт. Хоменко свободно чувствует себя в музее, замечая:

Современная поэзия, лишённая городского шума, учит вслушиваться в «шорох снега о капюшон». В тишине, где «музыка разговаривает сразу на всех языках», читатель находит долгожданный покой.

Реквием по ушедшему веку
Алексей Литвин. «Я буду говорить. Я буду петь…»
Книга Алексея Литвина – хроника, большая исповедь человека, чья биография впитала в себя всю русскую жизнь конца XX – начала XXI века: от Ашхабада до Москвы, ГИТИСа и театральных подмостков.
Литвин – бард в высоком смысле этого слова. Даже читая текст, слышишь гитарный перебор. Его стих – ритмически чёткий, созданный для голоса и для памяти. Это тот случай, когда поэзия становится «памятником» не себе, а целому поколению.
В ранних стихах (раздел «1980–1989») чувствуется отчаянная романтика восьмидесятников.

Литвин умеет быть и эпичным, и трогательно-бытовым. Его знаменитая «Баллада о детстве» (стихи о дворах и первой потерянной дружбе) – квинтэссенция ностальгии по советской юности, лишённой идеологического пафоса, но полной запаха «рыбы, бьющейся о свежий бетон».
Со временем его поэтика обрастает театральностью. Посвящения актёрам и режиссёрам (Пожарову, Гвоздицкому, Левитину) органично перетекают в монологи. Хороша «Встреча с Ревизором», где дух Михаила Чехова, изгнанника и великого актёра, ведёт диалог с автором. Это не просто стихи о театре. Это стихи как театр.
Но главное в книге Литвина – честность перед временем, которое он называет не иначе как «эпохой пятизвёздочного культа» или «безвременьем, как лондонский туман». Его «Поэма под гитару» –попытка подвести итог, находя утешение в «простой» жизни:

Стихи последних лет полны иронии и боли одновременно. «Предновогоднее» 2009 года с его «загнанной лошадью, красиво принимающей смерть» или горькая «Жанна д’Арк», где история средневековья переписана языком современного романса. Литвин доказал, что большая поэзия возможна и сегодня. Для этого нужна лишь искренность.
В общем, стоит прочитать все три книг «Синей горы» разом. Сначала взбодриться ностальгией Хохлова, потом успокоиться лирикой Хоменко, затем погрузиться в глубину Литвина, чтобы, закрыв книгу, понять: поэзия жива, пока есть о чём вспоминать и кого любить. Не зря сказано у Литвина:

Примечание:
Меня зовут Янула Хутос. Имя и фамилия – греческие, но родилась я в Ташкенте, а выросла в Москве. Россия для меня – родина. Наверное, именно смешение культур с детства научило меня вслушиваться в разные голоса. В этом году я закончила кафедру журналистики Российского государственного социального университета с красным дипломом. Дипломную работу писала о литературной критике. Параллельно пишу прозу. У меня есть два романа и несколько коротких рассказов, которые можно прочитать в открытом доступе. Первая книга «Потерянная душа» мне особенно дорога. Пишу я и стихи. Научная работа тоже является важной частью моей жизни. Я публикуюсь со своими статьями в научных журналах. Когда я писала рецензию (это первая моя работа в данном жанре), меня вело желание услышать, как совершенно разные голоса говорят о времени. Для меня поэзия – это всегда диалог, и я рада, что смогла стать его проводником.

Сергей Ивкин

Камни на ладони

(Книги с берегов Волги)

День русского языка я отметил в Самарской публичной библиотеке лекцией „Колыбель „Онегина“ о путешествии Пушкина по Крыму. Конспект лекции в формате виртуальной выставки есть на сайте Свердловской областной библиотеки, можно найти в сети. А с собой я увёз в Екатеринбург стопку книг самарских авторов, взамен своих книг, переданных в библиотеки города.

Константин Латыфич. Письма Междуречья: эпос. – М.: Русский Гулливер / Центр современной литературы, 2024. – 224 с.: ил. – (Поэтическая серия „Русского Гулливера“).
Босниец, внук муллы, пишущий русские стихи в духе аргентинской поэзии круга «Великого слепца» Х. Л. Борхеса, несомненный «игрок в бисер» по Герману Гессе и в «лингвистический гольф» по Евгению Сусорову, создаёт свой собственный эпос больше десяти лет. Сейчас появляются главы, посвящённые Огню. А вот Воздух (Письмена Междуречья), Земля (Гора) и Вода (Песни воды) вышли в издательстве Вадима Месяца ещё в 2024 году. Но только сейчас я смог получить на руки и заново перечитать эту книгу с бумаги.
Эта глина тепла от слова, и потому она всегда пластична и не тверда / когда стило завершает линию, как ушную раковину, и, словно на теле / родинку, – точку ставит, открывая ключом единственным – все города / и ландшафты, выхватывая из памяти и воображения – то бор, где ели / от Солнца заслоняют шоссе, то под полной Луной тамариск. Для суда / последнего по камням караваны к нему идут. И погружаясь в купели // судеб тот, кто чертит в Таблицу волнистый знак, разгадает наверняка / в нём зубчатые стены башен сторожевых в пустыне и глубину сугроба / возле избы на краю деревни, где рядом длинное озеро и ряды ивняка. / И как скульптор эрзянский в волокнах стволов кебрачо и альгарробо, / слушая барханы под ветром, и зная о верхушках злака и корнях сорняка / всё, он горячим прутом высекает из пространств ночных то, что от зоба // Фудзиямы и до изгибов Магриба есть – так, что искры трассируют вверх, / чтобы пеплом стать, и рассыпаясь, почти в Ничто – неизбежный холод / познают. Остывшую пыль Две Больших Реки до дальних плавучих вех / разгоняют, словно надежда любовь по аорте и венам, так хмель и солод / наполняют пиво ароматом и крепостью, и знает теперь дубсар – прорех / между льдами колец Сатурна и цветочной пыльцой, что пчелиный голод // утоляет – нет. (…)
[Письмена Междуречья. Таблица IX.]

Если смотреть авторов родственных Константину, сразу вспоминаются Андрей Тавров (соредактор «Русского Гулливера») и Александр Петрушкин (создатель журнального портала и издательской серии «Мегалит»): все трое требуют от своего читателя предельной эрудированности, чтобы путеше- ствие, которое они для него приготовили, принесло тому исключительную радость. У упомянутого выше Хорхе Луиса Борхеса есть рассказ «Алеф», где поэт в подвале своего дома между ступеней лестницы обнаруживает «глазок» в любую точку планеты. Для молодого Борхеса тот персонаж отрицательный, поскольку скрупулёзно описывает ландшафты Земли длинными строками, искренне веря в свою Миссию, ведёт себя не по-поэтски. Примерно также отнеслись к труду Константина и его коллеги по цеху (Андрей и Александр прочитать и похвалить книгу уже не успели). Возьму их роль на себя я. «Клиповое мышление», которое принято ругать, – прекрасный приём для создания эффекта полёта сквозь реальность. Используется, кстати, в «Евгении Онегине» у «нашего всего», так что «залитовано». И Константин Латыфич в отличие от Андрея Таврова, летящего сквозь книги, и Александра Петрушкина, скользящего «сквозь материю», тщательно подбирает семантические маршруты для своих перемещений: это можно сравнить с прокладкой метрополитена, где читателю подают комфортный вагон, только смотри себе в окно. Голова кружится? Надо тренироваться…

Роман Самсонов. Пока ты ездила на море. – Издательские решения, 2025. – 72 с.: ил.
Однажды у великого футболиста Диего Марадоны спросили, где он учился такой блистательной игре? – Во дворе. Поймите, если вы среди сверстников не удержали мяч сразу, то потом уже вам его не получить, так и будете бегать бесцельно.
Примерно так может ответить про свои стихи Роман Самсонов: в обществе, где каждый тянет на себя одеяло внимания, если ты не удержал читателя первой строкой, то вторую строку ты прокричишь в пустоту. Именно такую „футбольную“ книгу поэт и выпустил. Открыв её, крайне тяжело захлопнуть, не дочитав до конца. На каждой странице редко больше двух строк, но ты листаешь, листаешь…

Человек идёт унылый / Он расстался с тёмной силой

Я упал и лежу – / от змеи происхожу / От кого б произойти /
чтоб подняться и пойти?

Приходит в гости утконос / приносит жостовский поднос / Мы
рады утконосам / и жостовским подносам

Мой кот изобразил лицой / Что он сегодня Виктор Цой

пока ты ездила на море / я жил как фикус на окне / губами
обнимал пельмени / и в каждом чувствовал любовь

Сейчас, после личного знакомства и чтения стихов под звёздным небом до четырёх часов утра, я знаю, что Роман пишет и огромные тексты, что интонационно он близок недавно ушедшему екатеринбургскому поэту Егору Белоглазову (Иркен Клайд), пермскому поэту и издателю Андрею Мансветову, московскому поэту и певцу Антону Трофимову. Но в родной Самаре продолжает роль волжского Станислава Ежи Леца. Жду следующий том „Непричёсанных мыслей“.

Софья Сыромятникова. Imago: Стихи. – Самара: Самарская областная писательская организация, 2023. – 48 с.: ил.
Мир рифмуется и потому не удивительно, что маленькую книгу с белой обложкой открывает предисловие Вадима Месяца, создателя „Русского Гулливера“, которого мы воспели в начале речи. Вадим отмечает, что эти стихи – „путевые заметки“. Позволю себе не согласиться. Сейчас в Екатеринбурге, в пространстве „Фонд“, где собирается литературная группа „Лаборатория имени Решетова“, каждый четверг читают биографические лекции из проекта „25+1 поэтесса Серебряного века“. И каждый раз мы видим, что критика подчёркивает „сиеминутность“ стихов, которые на самом деле были результатом длительных размышлений. Обозначив выше два мужских полюса, поговорим о женском.

А ещё бывает / Смотришь в окно / И ищешь в разводах стеклянных / Сказку или что-то живое / А голубь на дереве или ворона / Скинет снежную шапку / С тонких ветвей / И сам удивится

У Софьи нет потребности удивить читателя. Она удивилась сама, обрадовалась и именно этой радостью делится. Но не немедленно. Сначала эту радость долго прижимали к сердцу, прятали от чужих глаз, пока она не выросла такой большой, что больше её не скрыть, отпустить нужно. Теперь: „Люди! Радуйтесь!“ Главное качество хороших стихов: к ним возвращаешься. К „Образу“ хочется вернуться. За ним сквозят другие „образа“. В авторских иллюстрациях – Федерико Гарсия Лорка и Юнна Мориц, в текстах – Геннадий Алексеев и Владимир Ланцберг.

Вероятно, в самарской литературе есть жёсткая иерархия и долгая традиция, но я зачерпнул ладонью волжскую воду и любуюсь на три камешка у меня на ладони.

Примечание:
Сергей Ивкин – поэт, художник, библиотекарь. Автор 13 книг стихотворений. Постоянный автор журнала. Живёт в Екатеринбурге.

Герман Власов

Три мини­-рецензии

(Андрей Сизых, Алексей Алехин, Ольга Сульчинская)

Безголосый дождь : Стихотворения / Андрей Сизых – Санкт-Петербург, 2026.

О чём стихи Андрея Сизых? Главным образом о поэтической радости, о причастности к простым событиям: летнему тополиному пуху, грозе, ее грозному смеху (смеется небесный Гроссмейстер). А еще о том, что причастность к таковым событиям – скрашивает жизнь. То есть, язык, на котором мы говорим, слова наши и поступки – уже расчерчены на небесной кальке, и решения (а кто слышит – подсказка) заложены изначально. Чудо Фаворского света действительно существует, но мало кто его видит, а, увидев, решится об этом сообщить. Мало того, удивительные озарения, открытые поэту в редкие минуты единения написаны симпатической водой безголосого дождя, быстро высыхающими на жарком солнечном огне.
Герой или Другой любит носить головные уборы – шляпа-канотье, паранджа, москитник или шляпа пчеловода, украшают его, замечающего, что тополиный пух – тот же снег, но в июне, а лето с его грозами – обязательно будет согревать иркутской зимой.
Герой Сизых любит путешествовать (Европа, Япония, Китай), причем, физическое тут – не главное, он путешествует по календарю.
Называя сентябрь прекрасной страной, когда дожди не льют, тут же оговаривается, что мы с тобой – иной страны любимые жильцы. Таким образом совершая перелет из осени в предлетний май.
Вообще, лето для Сизых (который родился в месяц императоров) – торжество свободной стихи, теплый воздух, раскатистые грозы и дожди. Растворяясь в лете, человек сетует, что осенью при холодном свете солнца – город выходит из летней игры.
Но осень – хорошо по-своему: урожай (арбуз в холодильнике) и вина (их много в книге) будут согревать всю зиму и до Пасхи. Люди осенью – рыбаки, вернувшиеся с уловом; странники из страны несбывшихся надежд, все эти энтомологи, мечтатели, ботаники, не успевшие сменить одежд. А еще они:

В книге много посвящений друзьям и близким, для автора важна родовая память. А есть и теплые слова о малой Родине:

Алексей Алехин, «Вдох выдох вдох». М., СТиХИ, 2026.

В новую книгу стихотворений Алексея Алехина вошли стихи последних лет, которые написаны, впрочем с узнаваемым дыханием. Это почти всегда четкие визуальные картины, где ритмика акцентирует внимание, а завершающая фраза – взгляд с иного ракурса, примиряющий или, напротив, выражающий протест, несогласие:

Противопостовление хорошее – плохое, ад – рай – смягчает юмор или мудрость опыта. Число звезд на небе – несчетное, иначе его бы пришлось поделить пополам; человек стареет, но он волен шутить: кто кого переживет – он свою обувь или она его. Вообще, у Алехина много иронических замечаний, он словно выговаривает современникам: Ну, что же вы? Ведь надо и можно быть лучше! Такая тоска, словно писал любовное письмо зелеными чернилами. Такая обломовщина, такой Штольц и Илья Ильич. Такой камень спотыкания, преткновения, с которым не может герой совладать и всё это – опять голубиное воркование, которому не пережить зиму, которое – один лишь тяжелый, тяжкий как камень, сон… Но вот концовка:

Алехин – будь то хокку или длинная зарисовка – всегда резок, всегда находит главную тему. Остальное читатель додумает сам:

Тема музыки, живописи, поэзии, природы, дачная тема – всё это тоже есть в книге, поскольку поэт сам стрижет кусты сирени и сравнивает деревья в саду с Ветхим заветом, а цветы – с Новым.

Ольга Сульчинская, Найдены ключи. СПб.: Алетейя, 2026.

Новая книга Ольги Сульчинской впервые включила в себя не только стихи, но и все новеллы и эссе, вышедшие в разных изданиях. То есть, первоначально стихотворение как бы задает тему, которая затем раскрывается и развивается, переосмысливается и рассматривается на свет. Так, первое стихотворение –

развивает эссе об одиночестве, которое испытывает сходящий с ума, загнанный каменную клетку; обжигающийся кипятком в ванной, он вдруг обнаруживает, что улица за окном изменилась и, возможно, он совсем не тот человек, кем себя считает. Одинокий человек беспомощен – он голоден, в ванне течет вода, пришел с жалобой сосед. И вот, оказывается, что он уже больше не один – он теряет чувство времени. Находятся ключи, выключается вода в ванной и – через расстояние и опыт памяти – одинокий человек уже не одинок.

Вобщем, читателя ждет увлекательное чтение, ибо темы, поднятые автором довольно разнообразны. Это – опыт психологический игры в метро, любовь и смерть; про то, что происходит в коридорах и кабинетах «толстых» журналов, это детские и взрослые воспоминания, опять любовь; про то, как мальчик потерялся в лесу и как сбили летчика, но мальчика нашли родители…

Признаюсь, что ценя автора, как поэта, я с интересом узнавал ее в новом качестве – как прозаика.

Тема ключа (ключей), все же, наверно, главная – ключи появляются в нескольких рассказах, потому что если один человек пускает к себе в дом другого – он дает ему ключи. Ключ (золотой ключик) еще и условия для романтического свидания при отсутствии своего личного пространства, а если шире – к каждому из героев автор подбирает свой ключ, открывая его внутренний мир.

Примечание:
Герман Власов – поэт, переводчик, редактор. Живёт в Москве.

Михаил Гундарин

(О книге Галины Илюхиной)

Опыт поэтического краеведения

Галина Илюхина. «Станция „Ахматова“». — М.: Дизайн бюро «Револьверарт»; издательство СТиХИ, 2026. (Серия «Сингл», кн. 137).

Галина Илюхина – почетный и правильный питерский житель. Множество книг, лауреатство в нескольких премиях, активная организаторская работа (фестиваль «Петербургские мосты», проект «Зелёный шатёр» в Комарове) и прочая, прочая…
Дело,понятно не в регалиях: все это не просто факты творческой биографии, но формальные свидетельства глубокой укоренённости в литературной жизни Северо-Запада. Новая книга Илюхиной «Станция „Ахматова“» как раз и есть прямая проекция этой укоренённости: перед нами поэтический труд, посвящённый посёлку Комарово, этому всем известному классическому и современному писательскому гнезду. Вопрос самоидентификации (я не говорю про организационные дела): каким быть и слыть знаменитому месту? Состязаться ли, например, с Переделкино или искать особую, питерскую «самость»? И книга Илюхиной, мне кажется, как раз об этом. О поиске комаровских «столпов и утверждений».
Многое в сборнике отсылает, разумеется, к Анне Андреевне Ахматовой, которая провела здесь десять лет, в знаменитой «зелёной будке». Но Илюхина не стремится к мемориальной интонации – Ахматова для нее до сих пор полноправная обитательница этого места. Вечная соседка. Книга открывается строфой, задающей тон всей географии сборника:

Природа здесь не фон, а полноправный герой, но герой совсем особый – такой смолистый, липкий, осязаемый до запаха. Вот как Илюхина описывает ускользающее дачное счастье:

Поэтесса работает в классическом стихе, с рифмой и размером, но без налёта архаики. Стихи легко ложатся на слух, но не скатываются в песенную гладкость: Илюхина не боится прозаизмов и самоиронии. Вот «Ужин на траве» – образец той лёгкости, которая базируется на полном серьёзе (что очень для Питерской поэзии характерно):

И финал этого стихотворения: «…оставит свет, а в нём – коньяк и вишни, / и маленькие солнечные мы» – своего рода образец того, как надо удерживать серьёзность без лишнего пафоса.
Книга естественным образом делится на две части. Первая – лирическая, медитативная, с мотивами памяти, детства, уходящего лета. Во второй появляются портреты соседей, колкие наблюдения за нравами литературной слободки. И тут Илюхина не боится снижения:

Или ещё едче – про поэтические разборки на дачах:

Но лучшие стихи книги все же те, где комаровский «морок» (одно из любимых слов автора в этой книге) вдруг открывает целую бездну. Цикл «В тёмной башенке мансарды»:

А в стихотворении «Комаровский некрополь» возникает совсем уже трезвая, чуть ли не циничная интонация – разговор поэтов о собственной смерти:

Что ж, здесь, как и в Комарово, личное переплетается с вечным без лишнего надрыва. Если и можно предъявить претензию, то разве что к излишней локальности: отсылки к конкретным людям, шутки про «творческий стаж» и членство в Союзе требуют погружения в контекст. Но сочтем это за жанрообразующую черту: Илюхина пишет о Комарове как о доме, не больно оглядываясь на посторонних. Дескать, кому интересно, постучите в двери,может, вам и откроют.
В общем, «Станция „Ахматова“» книга живая, теплая. Автор тут умеет и заплакать над падающим яблоком, и рассмеяться над пьяным поэтом, который «похмелиться на водопой выходит». Ну да, повторю: тут многое «для своих». Но и для тех, кому этот «свой круг», круг поэтов, интересен. А таких среди читателей всегда было, есть и будет немало.

Примечание:
Михаил Вячеславович Гундарин, род. в 1968 году. Поэт, прозаик, литературный критик, редактор. Живет в Москве.

Юрий Бородин

В пределах охраняемого мира

(О книге Василия Нацентова)

Василий Нацентов. Хорольская балка. М.: Пироскаф, 2025.

Первый сборник поэта из Каменной Степи Василия Нацентова „Лето мотылька“ увидел свет шесть лет назад, когда его автор только перешагнул двадцатилетний рубеж.
И, несмотря на стилистическую эклектику „Мотылька“, в нём уже угадывалась целостность поэтического мира Нацентова. Этот мир был связан с обживаемым автором собственным „птолемеевским“ пространством, удерживающим в необходимых пределах „вневременность“ мифического мышления.
Границы этого пространства в определялись самым ближним кругом, который обозначался контекстуальным понятием САД, присутствующим в каждом втором стихотворении. С метафизической точки зрения – это образ художественного хронотопа, в котором существовал лирический герой.
Собственно, та же „садовая атрибутика“: деревья, птицы, насекомые, трава, цветы и проч. – это тот материал, из которого Нацентов черпал не только изобразительно-выразительные средства, но подчас и героев.
Поэтический язык Василия Нацентова, как в первом, так и в новом сборнике, продолжает питаться не только из орнитологического, но из флоро-энтомологического вокабуляра, что придаёт атмосфере его мира некий „эдемский колорит“. В какой-то мере ему подошло бы определение, какое дала однажды Ольга Седакова Леониду Аронзону: „поэт райской памяти“.
Причём все эти „райские“ птицы, растения, насекомые у Нацентова не напрашиваются на метафорическое или символическое значение – это случается редко, типа: „Они бы спели соловьи труда, дрозды надежды, будущего славки…“ Чаще всего в художественном смысле вся эта атрибутика важна своими именами и названиями:

Здесь мы имеем дело не с языком цветов – флориографией, несущей символический смысл, а с чистой номинальностью.
„Хорольская балка“ открывается стихотворением, в котором как раз упоминается тот самый „сад“: поэт прощается с ним как с детской мечтой:

А вот в последнем стихотворении сборника окружающий мир поэта предстаёт в образе леса, именно уже в него „перерождается“ душа лирического героя:

Слово же „сад“ встречается в новом сборнике, кажется, всего лишь два-три раза, и погружено оно в раствор драматического контекста:

И если раньше у Нацентова „рай-хронотоп“ выражался в образе рукотворного сада, то теперь пространственно-временные границы расширяются до естественного лесостепного ареала – реального ландшафтного комплекса, чьё название – „Хорольская балка“ – безусловно, обретает глубокое иносказательное значение и таковым выносится в заглавие стихов.
В своих рецензиях на „Хорольскую балку“ Анна Аликевич и Денис Балин находят очень точное определение для строго и даже ревностно обозначенного хронотопа Василия Нацентова. „По большому счёту, – отмечает Аликевич, – книга называется „Заповедник“, и название своё оправдывает“. А Балин уточняет: „Это частная территория лирического субъекта выстраивается как своего рода „внутренний заповедник“, где окружающий ландшафт служит источником рефлексии, формируя художественную систему с устойчивым кругом мотивов“.
Добавим к этому, что прямое значение понятия „заповедник“ – особо охраняемая природная территория – прямо экстраполируется на его иносказательное значение, как особо охраняемый „поэтический мир“, который автор ограждает от мира реального, внешнего. Лишь иногда „беспилотное небо“ личного заповедника нарушают БПЛ или вертолёт, да порою, вместе с гулом реального бомбардировщика, треск желудей под колёсами велосипеда напоминает автоматную очередь. Не допускается и всякое постороннее человеческое присутствие, способное нарушить хрупкое равновесие заповедного ареала. Строгими границами поэтического мира обозначена „жизнь внутри себя“, которая, по мнению поэта, и даёт ощущение свободы, и в первую очередь творческой.
Но она уже не есть свобода „порхающего мотылька“, она – в системе, которая объясняется пересмотром взгляда автора на традиционные формы. Сам Василий Нацентов признаётся, что „именно традиционная форма… адекватна – и ритмически, и семантически – современному языку… Я долго искал форму, в которой можно было бы адекватно говорить о Каменной Степи (моей малой родине, ландшафтно-культурном феномене), и только благодаря античным сюжетам и образам я, кажется, нащупал верный путь …“ И действительно, истоки традиции, о которых говорит автор, лежат в античности. И здесь речь идёт не только о сюжетах с использованием соответствующих мифологем, но и об архитектонике стиха.
Свободный стих Нацентова – это не совсем современный верлибр, а в каком-то смысле преобразованный античный, латинский стих, для которого, как известно, характерен прежде всего метрический строй, а не созвучное окончание строк. Если использовать выражение самого поэта, то это некая „тень гекзаметра“. Создавая определённый, нередко логаэдный, ритмический рисунок, Нацентов пытается расковать поэтическую речь, высвободить её из-под опеки привычных, ожидаемых рифм, иногда сознательно используя „конфликтное созвучие“, подчёркивая тем самым незначительность для него такого „искусственного“ приёма, как рифма:

Вместе с тем, античный контекст с „полынью сухой латыни“ вносит в тональность „Хорольской балки“ некую горечь одиночества, тревоги и неуюта:
„Какая разлука кругом… страшно вспугнуть одинокую взрослую птицу и остаться совсем одному…“; „ёж полон земли и плача“; „Страшно… Холодно. Ни одной пчелы“; „Холодное лето… русское горе… огромная злая земля“; „смотрю на унылую нашу окрестность“; „постепенный таинственный холод проникает, как ложь между нами“. А у мыши поэт умудряется разглядеть „катюшемасловские глаза“, олицетворяющие страдание.
На наш взгляд, на атомосферу нацентовского „заповедника“ явно проецируются мотивы „Скорбных элегий“ Овидия, судьба и творчество которого вызывает у Василия давний глубокий интерес. Ссылка римского поэта во многом предопределила не только тональность его позднего творчества, но и жёсткие пространственно-временнЫе границы овидиева поэтического мира.
Василий Нацентов пытается выстроить диалог-перекличку с римским поэтом, предваряя одно из свои стихотворений эпиграфом из Овидия:

И вот лирический герой Нацентова как бы откликается из этого „запредела“, из этого „ничто“: „Это я – из безлюдья и мрака, долгое эхо скитаний, страх, варваров рокот, за Борисфеном – гелоны, будины, меланхлены, Я из тёмной Сарматии странник. Я и есть то ничто, кочующий в этих кибитках, живущий в этих палатках… Овидий, сосланный Августом в эти далёкие Томы, слышишь мой шорох, мой шёпот из тьмы ледяной…“.
Это обращение из одного пространственно-временнОго предела в другой показывает, что свобода „внутренного заповедника“ поэта – вещь иллюзорная, она оборачивается такой же „ссылкой“, пусть и добровольной. Автор, обращаясь к римскому поэту, жёстко констатирует: „Думаешь легче? Нисколько“.
В другом месте Нацентов более чётко обозначает роковое целеполагание существования поэтов: „Мы давно пророки в аду“.
В стихотворении „Искушение Святого Антония“ Нацентов, на первый взгляд, отсылает нас не к известной архетипической истории, а к одноимённой картине Босха, где поэт прибегает к изображению причудливого гротеска „мира наоборот“:

Тут мы отмечаем, что в описание кошмарных гибридных существ как адского порождения вкраплены элементы „райского антуража“: „зёрна спасения мира“, „винограда волшебная ветка поющая“, „трубодуры“, и обязательно птицы – „щеглы“. То есть, всё это сосуществует совместно в едином пространстве – без привычного строгого разделения…
Безусловно, на всё это внешнее изображение проецируется глубокая амбивалентность внутреннего мира лирического героя, который пытается, подобно Святому Антонию, вести борьбу со своими демонами: страстями, страхами и сомнениями, подтверждая известное представление о том, что „рай“ и „ад“ существуют внутри человека, смешиваясь в повседневной жизни. Отсюда и возникает глубокая рефлексия, которая отменяет всякие „охранные границы“ в пространстве, такого же текучего и непостоянного, как и время – этой, по словам поэта, „верной своему телу блудницы“.
И кажется, что лирический герой Нацентова больше открыт „прошлому“, пытаясь в нём изыскать исток тайны времени, уподобляя себя „археологу“: иначе как исследовать „курган собственного погребения“!
Но, с другой стороны, вынужден принимать очевидное:
„Я знаю, что нельзя ничего вернуть, повторить,
что всё прошлое заканчивается ранней весной,
совсем умирает“.
И тем не менее, „уже смирившийся с мироустройством“, постоянно пытается убедить себя в том, он „совсем, как все остальные травы, деревья, люди, бессмертные ещё и живые, не бывает, но будет, будет“.
„Всем доступно твоё бессмертье, балка“, – заявляет поэт, имея в виду пантеистическое его достижение:
„Первый раз я подумал о смерти… что можно не умирать, стать ветром, облаком стать…“ , или „повториться на ножке лапландского мака“.
И, вместе с тем, он убеждает себя в том, что „всё здесь и сейчас, всё навсегда, и грома ждут и боятся, как смерти и воскресения“.
То есть, природа поэтического мышления Василия Нацентова МИРОЗДАНЧЕСКОЕ, выражающее то самое „многовечное вездесь“, которое не предполагает никаких разделений, границ и пределов. Внешне строгая обособленность его „заповедника“ – явление абсолютно условное, никак не связанное с эскапизмом.

Примечание:
Бородин Юрий Николаевич родился в 1953 г. в Воронеже. Окончил Воронежский пединститут. Член Союза журналистов России. Автор нескольких книг, а также литературоведческого исследования «Свободный стих». Живёт и работает в поселке Панино Воронежской области.

Виталий Штемпель

Лирическая новелла

(О книге Надежды Кондаковой)

Надежда Кондакова. Небалованный мёд. Книга стихотворений. – Москва : Дизайн-бюро «Револьверарт»; издательство СТиХИ, 2026. – 108 стр. с илл. – Серия «Срез». Книга тридцать шестая. Книжные серии товарищества поэтов «Сибирский тракт».

Небольшая, изящно сделанная книжечка известного поэта, уже не одно десятилетие остающегося на виду, – вне зависимости от частоты журнальных публикаций. Подготовка такого издания требует тщательного отбора стихов, концептуально выверенного их расположения, просто – авторской интуиции. Эта книга – по своей открытости и, как следствие, уязвимости, – встречный разговор с читателем. Ни в коем случае – не попытка его усладить (что сегодня – почти норма). Но дать возможность читателю на узком пространстве маленького собрания стихотворений лучше разглядеть и понять движения души их автора.
Можно с уверенностью сказать: Надежда Кондакова – поэт традиционной русской поэтической школы. При этом отдаю себе отчёт: школа и традиция – не просто понятия синонимичные, сегодня – это слова почти «ругательные». Но здесь я всецело на стороне Блока, считавшем, что «…вопрос о школах в поэзии – вопрос второстепенный.» Школа в поэзии – не более чем нотная грамота в музыке. Она объединяет всех, пишущих стихи. Но лишь те, кто способны выйти за её рамки, приобрести свой голос, становятся поэтами. Уникальность поэта – в его отличии от всех. В его единственности. И здесь я также солидарен с Блоком.
Форма, рифма или её отсутствие – факторы сопутствующие. Превыше всего – отношение к языку, а через него – к создаваемому образу. Музыкантом (истинным) становится лишь обладающий музыкальным слухом. Поэтом – лишь тот, кто обладает слухом поэтическим. Это – от Бога. Вне сомнения – Надежда Кондакова обладает редким по своей полифонии поэтическим слухом. Обратимся к стихотворению, давшем название сборнику – «Небалованный мёд».

Здесь речевая фразеология естественным образом перерастает себя и становится ещё и поэтическим образом: небалованный мёд, по-крестьянски – с походом. Каждая строка несёт в себе некий образ, смысл каждой – сопровождается подсмыслом, расширяющим общий смысловой фон стихотворения.
В сборнике читатель не найдёт кричащих, играющих на чувствах строк. Ни тени самолюбования. Горечь о несостоявшемся, об утратах – да. Переоценка, переосмысление тех ценностей, которые оказались временными и временнЫми – безусловно. И всё-таки, – вопреки всему:

Это не просто позиция поэта. Но и право, которое не даётся просто так.
«Блажен, кто посетил сей мир / В его минуты роковые!» Действительно ли? Тогда откуда такие строки, почти жестокие по отношению к самой себе? Рефлексия на уровне самообнажения:

Здесь легко поддаться искушению – признать в лирическом герое стихотворения самого автора. Но и тут обнаруживаются подводные рифы (свойство настоящей поэзии). Стихотворение это – не просто об ошибках и даже грехах молодости. Да, в нём присутствует авторское «я». Но оно, прежде всего, – о времени, которое так памятно многим из нас. И тут встаёт главный вопрос: мы ли определяем лицо времени, или время формирует нас. Или же: в какой степени то и другое? Сегодня этот вопрос особенно важен в контексте происхождящего.
Любовь к отечеству? Боже, какой архаизм! Тысячи и тысячи покинули страну. Кто устроился, кто пристроился. И очень многие из них с какой-то изощрённой радостью ищут её больные места и бьют по ним.

По моему убеждению в творчестве Кондаковой практически нет стихотворений, которые можно однозначно отнести к разряду гражданских. Гражданские стихи предполагают обращение – прямое или косвенное – к оппонненту, некий внутренний спор. А как же тогда процитированнные выше стихи? – спросит меня читатель.
Первая часть этого стихотворения – исполненный горечи диалог с собственным внутренним «я». Иначе откуда эти лирические строки в высшем своём проявлении:

И далее, вдруг, – почти запальчивые строки:

Впрочем – может быть и целовался, был с ней в ладах и очень охотно пользовался её благами. Но, позабывший об этом, не теряет ли право её судить?
Ещё одну яркую способность Кондаковой мне хотелось бы отметить – на примере стихотворения «Чаша» – о людях, по разным причинам, выпавших из жизни. Что-то чеховское есть в нём. Ей не нужно множества строк, чтобы дать запоминающийся образ героя. Маленькая галерея портретов людей, оказавшимихся лишними, ненужными, – или появившимися на свет таковыми? И – напоминание о скоротечности жизни:

Есть две темы, отсутствие которых в творчестве лирического поэта немыслимо. Это природа и любовь. И именно в них, наиболее ярко, раскрывается талант Надежды Кондаковой. Может быть даже прежде всего – в стихотворениях о любви. Читатель найдёт в этом сборнике немало по-настоящему проникновенных, исходящих из самых глубин сердца строк. И проникающих в самые глубины сердца читателя.

Примечание:
Виталий Штемпель, поэт, редактор. Живёт в городе Фульда.

Александр Балтин

Горячий холод Владислава Ходасевича

1
Вы замираете перед зеркалом, вглядываясь в собственное, постаревшее отражение, и не понимаете – было ли былое?
Вы просто вчитываетесь в стихотворение Ходасевича «Перед зеркалом», сделанное сухо и страшно, ничего не объясняющее, живописующее ситуацию с онтологической силой: прозаично, жемчужно-поэтично.
Ходасевич в определённом смысле поэт таинственных отражений, зыбкостей, мерцаний: и – очень жёсткой словесной конкретики, позволяющей проследить путь зерна.
…великий путь роста, круговращения всего, дающий бесконечное продолжение жизни, в которой мы участвуем так кратко.
Так, особенно показателен его белый стих, сделанный с тою мерою силы, которая не подразумевает никакого движения в сторону: всё на ясности мысли и образа, образа, переходящего в мысль:

Жестокая картина растворяется в мере обыденности, чья алхимия постепенно уравнивает всех…
Впрочем, способных описать ситуацию, пропустив её через призмы поэзии, всегда не слишком много…
Он мрачный поэт – он видит увядание, чувствует его, знает иллюзию времени.
Его не обманешь.
Он метафизик высокой пробы: «Путём зерна» доказывает это:

Есть в его поэзии великолепная, щедрая, математическая точность: выверенность деталей: Ходасевич, кажется, больше, чем кто-либо другой соответствует понятию «гармония».
Всё, что должно, прорастёт в своё время: хорошо верить в это.
…Кончеев из набоковского романа: вариант Ходасевича, участвующего в беллетризованном мире, не был обеспокоен славой; вероятно и прообраз также: и то, что стихи его проросли через глыбы времени, свидетельствует о тотальной силе оных.

2
Острая грань – и сухая математика строки; словно вдохновение и абсолютный поэтический, версификационный расчёт сливаются в одно, образуя алхимическую субстанцию…
Оптика В. Ходасевича особая: сквозь внешние проявления данности, сквозь напластования различных деталей проступают коды всеобщности: того единого дела, о котором вдохновенно и фантастично повествовал старый русский философ Н. Фёдоров:

Тут мистицизм высокой пробы: далёкий от праздного и естественного любопытства: что там; тут огни подлинного знания – и спокойствие их белого горения обещает правду людям.
Сомневающимся, мало верящим…
…хотя в жизни сам Ходасевич кажется скептиком, «Путём зерна» погружает нас в океаны такой запредельной подлинности, что натяжение всяких страхов ослабевает.
…неприятие себя есть мера, необходимая для дальнейшего духовного движения: а оно бесконечно: его не остановить, не отменить, не замедлить.
Сильный шар антологического стихотворения «Перед зеркалом» давит сознание: правдой и мастерством, с котором отшлифованы строки:

Опыт топится хворостом возраста, и Ходасевич, предлагая свой – экзистенциальный, уникальный – снова касается темы всеобщности, выраженной отражением в мутноватом от времени стекле.
Ему был присущ и своеобразный юмор: с изломом, в чём-то предвосхищающий обериутов:

Ах, треклятое однообразие бытия!
Противная прогорклость повседневности…
Преодолеть же – хоть так.
Но в основном для Ходасевича характерно предельно серьёзное отношение к действительности: он изучает её стихом: её, повседневность, историю, тысячи тончайших связей, организовывавших людей, так, как организовали…
Результатом исследования стал поразительный свод поэта: роскошью лучей своих отменяющий любые потуги времени торжествовать.

3
Тютчев, Сологуб, Державин…
Ходасевич-критик чрезвычайно наблюдателен: ни одно движение мысли великих предшественников, воплощённое в строках, не ускользнёт от чёткого, остро сфокусированного взгляда…
Вместе – необыкновенная тонкость отличает его статьи: шкала этого качества не разработана ни в психологии, ни, тем более, в литературоведении, однако, читая и перечитывая статьи Ходасевича, думаешь именно о ней: о погружении в мир, где надо иметь дело с тенями и оттенками, с изумительными отливами, с привкусом неба, и ощущениями, касающимися тайных полей личности.
Он пишет красиво и выпукло; и выразительность статей такова, что вроде бы с детства известные стихи классиков воспринимается по-новому, словно стекло протёрли.
Мускульная сила и энергия фраз!
Они – точно продолжение собственных строк Ходасевича: таких сильных, столь пёстрых…
В «Некрополе» – книге и мемуарной, и критической – Ходасевич ткёт, соплетает, прорисовывает портреты поэтов серебряного века: тех, кто собственно и посеребрил его; он их вспоминает, и точно перевоссоздаёт; он их изучает, и вместе просто рассказывает о них.
История становится очевидней.
История литературы – как часть общего процесса глобальной истории – становится более выпуклой и интересной благодаря прозаическим работам большого поэта В. Ходасевича.

4
Жизнь, густо наполняющая сознание разной разностью, не фильтрует содержание оного, и процент нелепого и ненужного здесь очень высок.
Плюс – поднимающиеся из бездн оттенки всех сортов страха, страстей, индивидуального, не столь опасного безумия…
Можно ли всю эту крепко заваренную кашу адекватно отобразить?
Не говоря – отменить, очистить сознание до пределов, когда человек становится нищим духом: то есть столь чистым, что готов принять высшее, золотящееся содержание?
Насчёт последнего сложно, а вот выразить вечное бурление в краткой, компактной, поэтической формуле оказалось возможным:

Так звучит маленький шедевр Ходасевича, показывающий постоянную интенсивность работы сознания, подсознания, надсознания…
От последнего – плохо изученного и вообще мало постижимого – здесь «перелети» – всё низовое, пустое, скверное, и «звезда», и «камень из пращи» – вполне достаточно, и всё это из поэтического арсенала, манящее, сулящее…
Вечное стремление взлететь логично для поэта: он и взлетает – в лучших своих творениях.
Но снова приходится низвергаться: в плотскую реальность, в бездны быта…
Снова.
Финал стихотворения об этом.
Но никто, кажется, лучше не передавал неистовость вершащегося постоянно в сознании, чем Ходасевич этим семистишием.

Примечание:
Александр Балтин родился в Москве, в 1967 году. Член Союза писателей Москвы, автор 85 книг. Постоянный автор ПМ.

Ольга Алёнкина

Гармония

Для детей всё настоящее – семья, дом, природа. И всё детям с самого раннего возраста хочется попробовать. Поэтому, чаще других у них возникает вопрос „А что если?“:
– А что если я лизну сосульку? А что, если одну краску смешать с другой? А что если на обычный бутерброд с маслом положить несколько ягод клубники? А что если бутерброд сделать не из хлеба, а из банана? В этом „А что если?“ и начинается детская радость открытий.
В детстве человек вбирает в себя всё самое хорошее. Ему стараются дать самое лучшее: любовь, заботу, важные навыки. Ребёнок учится отличать добро от зла, учится делать выбор и строить свой мир.
Воспоминания из детства, это одни из самых крепких воспоминаний. Идёт человек по городу, видит в руках случайного ребёнка лошадку, и вот, в памяти всплывает мультфильм про маленького пони и всем известная песенка на стихи Юнны Мориц:

Вспомнит человек песенку и улыбнётся, и станет ему на душе светло и хорошо, как в детстве.
Хорошая поэзия оставляет в душе ребёнка маленькие звоночки радости, света, грустинок, нежности. Даже голос мамы и папы можно услышать, если вспомнить, как они читали книги или, может быть напевали колыбельную.
“ Эники-беники ели вареники“. Эта строчка из весёлой считалки, которую несколько поэтов дополнили своими продолжениями. И мне в детстве очень нравились эти Эники-Беники. И мне думалось, что это такие весёлые человечки, похожие на гномов, которые сидят и уминают вареники. И я даже представляла себе вареники с вишней, которые готовила моя бабушка Аня и мама. Эники-беники были и остаются моими маленькими друзьями, как и хорошие книги, которые в детстве мне дарили мама и папа, а сейчас я собираю уже свою книжную полочку, на которой ютятся самые лучшие и самые любимые детские стихотворения для детей.

Гармония

У слона Антония
На душе – гармония!

Дождь и верблюд

Капли, капли, капли, капли,
Мчатся наперегонки.
Мокнут груши, мокнут сакли,
Мокнут цветики-цветки.
И стоит верблюд Фарух.
Головой мотает:
– Ух!
До шерстинки весь промок,
А уходить не хочется.
От горба до длинных ног
Дождик с ним щекочется.

Бегемот

Буль-буль, топ-топ..
буль-буль, топ-топ…
По дну шагает бегемот.
Нет пыли от его копыт,
Идёт, а будто бы летит,
На самом дне,
На самом дне,
Парит в подводной глубине.

Сизая считалка

Пять, четыре, раз, два, три.
В сизом небе сизари.
Вместе с тучкой, вместе с тучкой
Занимаются летучкой.

Кто и Кта

Кто и Кта
нашли кота.
– Ух! – сказала тётя Кта.
– Ах! – ответил дядя Кто.
Шерстяное снял пальто
И накинул на кота.
– Молодец! – сказала Кта.
Кот мяукнул:
– А домой?
Кто воскликнул:
– Боже мой!
Ну конечно!
Да! Да! Да!
Ты сидел тут неспроста.
– Ну, пошли! – сказала Кта
И погладила кота.

Носорог

Я в небо смотрю,
а там плывёт
облако носорог.
Толстый у него живот,
крепкий у него рог.
Я крикнул ему :
– Эй! Ты куда?
В тебе сплошная вода!
Носорог в улыбке расплылся
и в большую сову превратился.

Ме и Му

Повстречались Ме и Му.
Разузнали что к чему,
Расспросили кто, когда,
Где ромашки, где вода,
Где сочнее, где вкуснее,
Где не стОит никогда.
Поклонились, распростились
И пошли пастись в луга.
Рядом гуси веселились.
Громко пели: га-га-га….
Ме пошла пастись направо,
Му пошла пастись налево,
Пела песенки дубрава,
Вдалеке река блестела.

Птица

Летит по небу птица.
Летит и не боится.
Летит и не боится,
и машет в два крыла.
Ей дома не сидится,
без дела не сидится.
Летит по небу птица,
а значит – есть дела.

Жалоба

Жалуется жужелица на жужулят:
– Жужулята шалят!
Жимолость жевать не желают
И жужжаньем жуков раздражают.

Поливальщик

Поливает,
Поливает,
Поливает день деньской.
Поливает,
поливает,
поливальщик городской.

Просят крошки лакфиоли:
– Поливальщик, лей поболе!
Просят воду незабудки.
Тридцать два вторые сутки.

В старом парке розы млеют
И самих себя жалеют:
– Вы о нас не забывайте!
Вы нас тоже поливайте.

Поливальщик никого
не забудет.
Он работу поливальную
любит.

Поливает,
Поливает,
Поливает день деньской.
И водою умывает
Весь флорарий городской!

Чепуха

Бежал червяк за червяком
бегом, бегом, бегом, бегом..
Во все свои сто двадцать лап
он по дороге – цап-царап!
Бежал, бежал… потом взлетел
и улетел куда хотел.

Королёк

Похожа птичка королёк
На маленький бубенчик
По веткам туи прыг да скок.
А в туе – крошка птенчик.

Поползень

Вверх да вниз.
Вверх да вниз
по осинке
Ходит птица
с серою спинкой.

Долбит клювом кору аккуратно.
вниз и вверх,
вверх и вниз,
и обратно.

Скороговорка Д

У дятла в дупле
Дятлята в тепле.

Радуга

Через светопреломленье к нам приходит настроенье.
Через крошечные капли, где нет магии ни капли.
Появляется на небе всем известный добрый знак.
То ли неба диадема, то ли облака венок.
Возникает непременно если кто-то одинок.
Наполняет счастьем сердце. Дарит радость и покой.
Это – маленькая дверца в мир, наполненный мечтой!

* * *
Поделили поле
Поля и Оля.
Оле – пол поля,
Поле – пол поля.
Поля и Оля
пропололи поле.

Три дупла

(вольный перевод на стихотворения
Юрия Саакяна „Три дупла, три гнезда.“)

Три дупла – три гнезда!
Три совы – три гнезда!
Хорошо это? Да!
Хорошо это! Да!

В каждом дупле – сова!
В каждом гнезде яйцо!
Вылупится из яйца,
вылупится там кто?
В первом гнезде – совёнок!
И во втором – совёнок!
И в третьем гнезде – совёнок!

И станут шесть сов,
и станут шесть сов,
петь в шесть голосов!

В гнёзда вернутся папы.
Расправят крылья и лапы.
и запоют девять сов,
Девять счастливых сов
На девять лесных голосов:

– Уху! Ху-ху -ху!
Угу-гугу-гу!
Уху! Уху-ху! Уху!

Карло Гольдони

Мольер

От переводчика

В 1751 году Карло Гольдони, раздраженный холодным приемом, оказанным ему во время гастролей в Турине, сочиняет комедию «Мольер» – пьесу на невыдуманный сюжет, «без масок и без перемены декораций», близкую по духу приальпийским обитателям, которые «своими нравами и обычаями (…) сильно походят на французов». Театралы Пьемонта, столицей которого был Турин, изъяснялись по-французски свободней, чем на тосканском наречии, и потому отнеслись к знаменитому венецианцу с предубеждением. «Это хорошо, но все же это не Мольер», – иронизировали они по поводу каждой его новой пьесы. Возмущенный надменностью пьемонтцев, «галломан» Гольдони принял решение доказать им, что он в совершенстве владеет стилем французской комедии, и сделал это на конкретном примере.
Для биографической канвы пьесы комедиограф остановил свой выбор на небольшой брошюрке «Жизнь господина де Мольера», изданной в 1705 году Жаном-Леонором Галлуа, сьером де Гримаре. Из этой «болтливой, наполненной сплетнями книги» (С. Мокульский), он почерпнул «всю историю» своей комедии. В прошлом веке тем же источником (в издании 1930 года) пользовался при написании одноименного романа Михаил Булгаков.
Премьера «Мольера» состоялась 28 августа 1751 года и позднее шла с неизменным успехом на сценах Венеции, Болоньи и Милана несмотря на прозвучавшие в прессе утверждения, что триумф комедии окажется кратковременным и что «неестественные», «неловкие», «плоские» стихи Гольдони будут забыты после шумного дебюта, как будут забыты персонажи пьесы от главных героев до служанки.
Сюжет комедии обыгрывает два эпизода из частной жизни Мольера. Первый связан с защитой его «Тартюфа» (другое название – «Обманщик»), сыгранного впервые 2 мая 1664 года и сразу же вызвавшего возмущение в аристократических и церковных кругах. Обвинения в безнравственности и богохульстве привели к тому, что на произведение был наложен королевский запрет, длившийся целых 5 лет. В «Мольере» Гольдони драматическая коллизия, порожденная запретом пьесы, получает дополнительную остроту благодаря второму биографическому эпизоду – соперничеству немолодой актрисы Мадлены Бежар и ее дочери Изабеллы (в реальной жизни – Арманды), причем и та, и другая мечтает выйти замуж за директора труппы. Эти два события, отстоящие друг от друга во времени (к моменту первой постановки «Тартюфа» Мольер и Арманда были уже два года как женаты), драматург для придания действию дополнительной энергии «уплотнил» в один день, следуя классическому канону – правилу трех единств, согласно которому основной сюжет развертывается в одном и том же месте, начинаясь и завершаясь в течение одних суток.
«Мольер» стал первой из трех десятков комедией, написанных Гольдони рифмованными стихами, так называемым «мартеллиано», итальянским вариантом александрийского стиха. Учитывая пародийное звучание этого размера по-русски, а также тот факт, что действие пьесы происходит в Париже, переводчик принял решение отказаться от его воспроизведения и обратиться к форме, характерной для переложения классических комедий и трагедий XVII века – к двенадцатисложному ямбу с паузой после третьей стопы.
Как это ни удивительно, представляемая читателю пьеса великого итальянца о великом французе никогда на русский язык не переводилась – пробел, заполнение которого, смею надеяться, будет оценено читателем и, быть может, когда-нибудь зрителем.

Перевод пьесы выполнен по изданию: Opere сomplete di Carlo Goldoni. Venezia, 1910 (Commedie di Carlo Goldoni, tomo VII).

Краткое содержание предыдущих глав:
Интриган Пирлон идет на любые ухищрения, чтобы помешать триумфу «Тартюфа», убеждая примадонну труппы Мадлену Бежар и ее дочь Изабеллу отказаться от участия в спектакле. Мольер с помощью служанки Лафорэ хитростью завладевает шляпой и плащом обманщика, а самого его держит запертым в чулане. Во время представления Мольер появляется в украденной у Пирлона одежде, выставляя обманщика на посмешище. Живость и остроумие спектаклю прибавляют персонажи из окружения драматурга: его слуга Лезбин, актер Валер, весельчак-пьяница Леандр и невежественный критик граф Ласкò.

Действие четвертое
Явление первое
Лафорэ и Лезбин с плащом и шляпой Пирлона

ЛАФОРЭ
Опущен занавес. Доволен ли Мольер?

ЛЕЗБИН
Рукоплескали нам и ложи, и партер.
Дворяне, буржуа, торговцы, подмастерья
Восстали против лжи, интриг и лицемерья.
Последних слов еще Оргон не досказал,
Как грянул бурными овациями зал.
По шляпе, по плащу, по вкрадчивой манере
Пирлона зрители узнали в лицемере
И дружно подняли мошенника на смех!
Мгновенно вызвал он презрение у всех.
Из зала многие выкрикивали даже:
«Гори в аду, Тартюф, катись, Пирлон, туда же!»

ЛАФОРЭ
Когда хозяин рад, я счастлива вдвойне:
Не удался б спектакль, досталось бы и мне.
Как быть со стариком? Кругом полно народа.

ЛЕЗБИН
Его нам велено спровадить до прихода
Мольера. Плащ ему и шляпу возврати,
Дай Бог, чтобы успел он ноги унести!

ЛАФОРЭ
Но отчего же их не взять для реквизита?

ЛЕЗБИН
Все к пьесе завтра же по мерке будет сшито.

ЛАФОРЭ
Пойду-ка я теперь его освобожу.

ЛЕЗБИН
Из-за портьеры мне взглянуть бы на ханжу.
Останься мы вдвоем, мой господин хороший,
Усы бы с радостью я подпалил святоше.

Явление второе
Лафорэ и Пирлон

ПИРЛОН
Я здесь по милости твоей с ума схожу,
В чулане запертом который час сижу.

ЛАФОРЭ (про себя)
Ох, натерпелась я! Кончай болтать и драпай!
(вслух)
Извольте, сударь, взять у входа плащ со шляпой
И выйти вон. Мольер торопится домой.

ПИРЛОН
Да разве суд ему не угрожал тюрьмой?

ЛАФОРЭ
«Тартюфа» час назад блестяще отыграли.

ПИРЛОН
Что ты несешь?

ЛАФОРЭ
Уйти
Вам, сударь, не пора ли?

ПИРЛОН
Уйти?

ЛАФОРЭ
Не комильфо вам оставаться тут.

ПИРЛОН
Блестяще?

ЛАФОРЭ
По тебе,
Похоже, плачет кнут.
(выталкивает Пирлона за дверь)

ПИРЛОН
Я ухожу, прощай!
(про себя) От критиков не стоит
Разноса пьесы ждать. Как тяжко сердце ноет.

ЛАФОРЭ
А ну-ка поживей!

ПИРЛОН
Дерзить не смеешь ты!
(про себя)
Увы, кругом одни плутовки и плуты.
(Уходит.)

Явление третье
Лафорэ и затем Пирлон

ЛАФОРЭ
В Тартюфе зрители Пирлона разглядели,
Известно стало всем, кто он на самом деле,
Он и меня надул, бахвалился, форсил,
Валер его обман, по счастью, раскусил.
Смотрите-ка, опять назад пришел пройдоха.

(Пирлону)
Случилось что-нибудь?

ПИРЛОН
Меня трясет, мне плохо.
От гибели спасусь я у тебя одной.

ЛАФОРЭ
Чем вы напуганы?

ПИРЛОН
Чернь гонится за мной!
Я выйти не успел за дверь, как отовсюду
Раздался крик: «Пирлон, Пирлон, лови Иуду!»

ЛАФОРЭ
А я-то здесь причем, чем я могу помочь?

ПИРЛОН
Скорей бы сделалось темно, скорей бы ночь,
Пусти меня в чулан, я и в могильном склепе
Сейчас бы спрятался!

ЛАФОРЭ
Что может быть нелепей!

ПИРЛОН
Возьми мой кошелек – там семь экю лежат,
Они твои. Потом я дам еще деньжат.
Когда все лягут спать и станет поспокойней,
Уйду я от тебя – в квартале пахнет бойней!

ЛАФОРЭ
Мне, сударь, жалко вас.

ПИРЛОН
Мой Бог, я весь дрожу.

ЛАФОРЭ
Входите же!

ПИРЛОН
Я здесь в каморке посижу!

Явление четвертое
Лафорэ, затем Бежар и Изабелла

ЛАФОРЭ
Знать, совесть не дает спокойствия папаше,
От страха бедный взмок.
(Запирает дверь в чулан, где прячется Пирлон.)
Вот и артистки наши!
За одного они дерутся жениха.

БЕЖАР
(Изабелле, с иронией)
Ты думаешь, что я слепа или глуха
И не заметила, с тобою стоя рядом,
Как ты поклонника съедаешь томным взглядом,
Как вздохи из твоих полуоткрытых губ
Летят, как их поймать влечется женолюб,
Как прячешь от меня, порыв смиряя пылкий,
Ты глупые свои ужимки и ухмылки.
Но, погоди, тебя я враз угомоню
И пресеку твои затеи на корню.

ИЗАБЕЛЛА
Позвольте мне сказать.

БЕЖАР
Ну говори, нахалка!

ИЗАБЕЛЛА
Я в монастырь уйду, коль вам меня не жалко.

БЕЖАР
Ты в монастырь уйдешь? Смотри, какая спесь!
А зарабатывать на хлеб кто будет здесь?
И ежели в мужья ты ищешь кавалера,
То почему б тебе не выйти за Валера?
Словцо замолвить мне?

ИЗАБЕЛЛА
Я замуж не спешу,
О браке, о семье кого я расспрошу?

БЕЖАР
Ах ты негодница! Гнусны твои намеки!

ИЗАБЕЛЛА
Чем заслужила я подобные упреки?

БЕЖАР
Ступай же и ложись немедленно в постель,
Эй, Лафорэ, пойди раздень мадмуазель.

ИЗАБЕЛЛА
(про себя)
Я не жена, увы, Мольеру, а невеста,
Не то бы я ее поставила на место!
(Уходит вместе с Лафорэ.)

Явление пятое
Бежар, затем Мольер

БЕЖАР
Изменщику в глаза скажу я все как есть:
«Не вздумай к дочери моей с любовью лезть,
Иначе в труппу с ней мы перейдем другую!
За подлость цену ты заплатишь дорогую.
Не будет впредь твоим комедиям похвал,
Без имени Бежар их верный ждет провал.
Таланту моему успехом ты обязан,
Неблагодарный друг, ты должен быть наказан.
Но я люблю тебя и мести не ищу.
Прощенья попроси – и я тебя прощу!»
А вот и сам Мольер!

МОЛЬЕР
Триумфу сердце радо,
За долгие труды достойная награда!
(Видит Бежар, которая пытается с ним заговорить.)

Нет, не сейчас, я все за этот миг отдам,
Посмаковать его позвольте мне, мадам!
На злопыхателей я не сержусь нисколько,
От злопыхательства победа слаще только.
Друзья и недруги признали мой успех,
Одни любезности я слышу ото всех.
Тот, кто «Обманщика» смотрел без интереса,
Открыто признает: «Недурственная пьеса!»
И шепчет похвалы – так, головы склонив,
Под ветром шепчутся колосья спелых нив.

БЕЖАР
Мольер, я разделить готова радость вашу,
Но правду горькую навряд ли приукрашу.
Не камень у меня в груди, поверьте мне,
В отличие от вас.

МОЛЬЕР
Об этом славном дне
Мечтал я, но теперь он вашими словами
Отравлен – надобно мне объясниться с вами.
Вы все пятнадцать лет, с тех пор как мы друзья,
Не думали, что вам я пригожусь в мужья.
Теперь же на меня имеете вы виды,
Не из любви ко мне, скорее от обиды.
Досадно вам, что я влюбился в вашу дочь,
Ведь ваши лучшие года уходят прочь…

БЕЖАР
Желчь разливается в груди моей.

МОЛЬЕР
(про себя)
Еще бы
Любая женщине вскипела бы от злобы,
Такое услыхав.

БЕЖАР
А вы-то каковы!

МОЛЬЕР
Не поздно ли в любви ко мне признались вы?

БЕЖАР
Здесь оставаться нам по меньшей мере странно:
Что поздно матери, то Изабелле рано.

МОЛЬЕР
Актрису мне легко на вашу роль найти,
И все же смилуйтесь и, прежде чем уйти,
Благословите нас на брак назло обидам.

БЕЖАР
Я задушу ее скорей, чем замуж выдам
За вас.

МОЛЬЕР
Что слышу я? Ей лучше умереть?
Угроз и шантажа не потерплю я впредь.
Вы думаете, дочь всецело вам подвластна,
И вы вольны ее тиранить ежечасно.
Да, это ваша кровь, да, это ваша плоть,
Но самодурствовать нам воспретил Господь.
Дочь кроткой быть должна и благодарной вечно,
И все ж терзать ее нельзя бесчеловечно.
Что слышат дочери от нас и сыновья?
«Живи своим умом, ведь эта жизнь твоя!»
О благе дочери печетесь вы по праву,
Но даже если в ней вам что-то не по нраву,
Как смерти ей желать? Насколько знаю я,
Король для подданных единственный судья!
Не спрашивая вас, поженимся мы скоро
Наперекор всему и в этом нет позора!

БЕЖАР
Собственноручно я тогда ее убью,
Мне лучше знать, как дочь воспитывать свою.
(Уходит.)

Явление шестое
Мольер и затем Валер

МОЛЬЕР
Сбежала фурия! Как поступить мне, чтобы
Невинность уберечь от материнской злобы?
Уже смеркается. Пойду-ка я за ней
И спрячусь где-нибудь в углу, где потемней.
(направляется вслед за Бежар)

ВАЛЕР
Куда вы? Весь Париж «Тартюфу» рукоплещет!

МОЛЬЕР
Неужто весь?

ВАЛЕР
Никто на пьесу не клевещет,
И только граф Ласко витийствует, что ваш
С натуры ни один не списан персонаж.

МОЛЬЕР
Счастливые часы мне счастья не приносят.
Скажите, что вернусь я скоро, если спросят.
Эй Лафорэ!

Явление седьмое
Лафорэ и те же

ЛАФОРЭ
Я здесь.

МОЛЬЕР
А Изабелла где?

ЛАФОРЭ
Хозяйка спать ее услала.
МОЛЬЕР
Быть беде.
Так рано?

ЛАФОРЭ
Я сама ей помогла раздеться,
Из спальни никуда ей до утра не деться.

МОЛЬЕР
Ругалась ли Бежар, когда наверх пошла?

ЛАФОРЭ
Да вроде нет.

МОЛЬЕР
А дочь?

ЛАФОРЭ
Видать, уже спала.

МОЛЬЕР
Что вздумалось еще чертовке сумасбродной?

ЛАФОРЭ
Не стала ужинать и спать легла голодной.

МОЛЬЕР
От глупой ревности страдает женский пол,
Пора зажечь огонь и звать гостей за стол.

Явление восьмое
Мольер, Валер и позднее Лезбин

МОЛЬЕР
Я рад, что наконец уснула Изабелла,
Ей мать попреками своими надоела.

ВАЛЕР
Как может человек с таким умом, как ваш,
Внезапно поглупеть и впасть в любовный раж?

МОЛЬЕР
Мой друг, покорны мы природы произволу,
Неодолимо нас влечет к другому полу.
Всю жизнь под стать скотам, растениям под стать
Себе подобных мы стремимся воссоздать.
Мы любим то, что нам прельстительно и лестно,
Но самолюбие милей нам, если честно!
Мы тщимся наших жен любовью услаждать,
Чтоб добродетельной их скуке угождать.
Любовь мы к собственным испытываем детям
Затем, что, видя в них себя, гордимся этим!
В той мере я люблю друзей, люблю родню,
В какой в них для себя я выгоду ценю.
Любовь к себе считать не должно лженаукой,
Нам философия и опыт в том порукой.

(Входит Лезбин с двумя зажженными канделябрами, ставит их на
стол и оборачивается к Мольеру.)
В чем дело?

ЛЕЗБИН
К вам Леандр и граф Ласко пришли.

МОЛЬЕР
Не заставляй их ждать, впустить господ вели.
(Лезбин выходит.)

ВАЛЕР
Явились побрюзжать.

МОЛЬЕР
Мне гости нынче милы.
Я рад, что мне в глаза всё выскажут зоилы.

Явление девятое
Леандр, граф Ласко и те же

ЛЕАНДР
Виват Мольер, виват любимец муз Мольер,
Вы поучительный нам подали пример!
Ваш слог, исполненный огнем высоким самым,
Нам душу обогрел живительным бальзамом.

МОЛЬЕР
Спасибо, добрый друг!

ГРАФ
Какой накал страстей!
Какой высокий гнев на подлость всех мастей!

МОЛЬЕР
Я похвалой польщен…

ЛЕАНДР
А персонаж заглавный,
Ну чем вам не Пирлон, мошенник, лгун бесславный!

МОЛЬЕР
Меня вгоняете вы в краску, господа!

ГРАФ
Сюжета я острей не видел никогда.

МОЛЬЕР
Помилосердствуйте!

ЛЕАНДР
Вы слава нашей музы!

ГРАФ
Вы, сударь, классик, вас боготворят французы!

ВАЛЕР
(тихо Мольеру)
Пустые похвалы для красного словца.

МОЛЬЕР
Из крайности одной в другую без конца
Бросает неучей.

ЛЕАНДР
Тут за углом в трактире,
Я слышал, подают кларет первейший в мире.

МОЛЬЕР
(про себя)
Вот это без вранья!

ГРАФ
Я от вина глупей.

ЛЕАНДР
Пить не умеете.

ГРАФ
А вы все пей да пей!

ЛЕАНДР
Пока мы шли в театр, цеплялся он за стены
И в ложе у меня еще до первой сцены
С восторгом отдал дань искристому вину
И три часа проспал.

МОЛЬЕР
Все три часа? Да ну!

ВАЛЕР
(Мольеру)
Вы не ослышались, он не соврал, похоже.

ЛЕАНДР
Не думая торчать весь вечер в душной ложе,
С прогулки я прийти под занавес успел,
А граф спокойно все пять действий прохрапел.

ВАЛЕР
(в сторону)
Причем, не пропустив ни слова.

МОЛЬЕР
Нет секрета:
Один проспал спектакль, другой слонялся где-то.
Я зрителей вовек внимательней не знал.

ГРАФ
Важней всего пролог!

ЛЕАНДР
Важней всего финал,
Когда ты наделен понятливостью редкой.

ГРАФ
Остроты сальные из вашей пьесы едкой
Повсюду слышу я – на улицах, в пивных.

ЛЕАНДР
Моральным принципам вы учите портных!

ВАЛЕР
(Мольеру)
Вот это мастера возвышенных дискуссий!

МОЛЬЕР
(Валеру)
Подумать страшно мне об их уме и вкусе.

ЛЕАНДР
Глазея на игру актеров битый час,
Мы вам окажем честь поужинать у вас.

МОЛЬЕР
Я рад, что снова вы не будете в накладе:
Один поест во сне, другой на променаде.

ЛЕАНДР
Мольер, помилуйте, мы разве не друзья,
С друзьями не страшна вам ненависть ничья.

ГРАФ
В престиже ваших пьес нет никаких сомнений!

ЛЕАНДР
Непревзойденный муж!

ГРАФ
Непревзойденный гений!

МОЛЬЕР
(в сторону)
Терпеть таких друзей приходится, увы.

(Леандру и графу)
Почтить мой нищий стол благоволите вы.
Я закатил бы пир, случись мне быть богаче,
Я беден и принять вас не могу иначе.

ЛЕАНДР
Я перепью вас, граф!

ГРАФ
Посмотрим, кто кого.

ЛЕАНДР
Мольер нас приютит?

ГРАФ
Мы убедим его.

ВАЛЕР
Вы в случаях таких обычно горячитесь.

МОЛЬЕР
Вы молоды еще, смотрите и учитесь!
Иную братию полезно не дразнить:
Не хвалят, но зато не станут и бранить.
Нет в сердце у меня своекорыстной фальши,
К ним ласку буду я изображать и дальше!
(Уходит.)

ВАЛЕР
Во Франции у нас нет равных по уму
Мольеру – божий дар ниспослан был ему,
И в дополнение к способностям чертовским,
По счастью, наделен он складом философским.

Конец четвертого действия

Примечание:
Роман Дубровкин (род. в 1953 г.) – один из самых значимых современных переводчиков западноевропейской поэзии, литературовед. Переводил Э. По, Г. Лонгфелло, Р. Киплинга, У. Б. Йейтса, Р. Фроста, П. Ронсара, В. Гюго, А. Рембо, Э. Верхарна, К. Брентано, Ф. Петрарку, Микеланджело, К. Кавафиса, Й. Сефериса, Я. Рицоса и многих других поэтов. Опубликовал в своём переводе поэтическое наследие Стефана Малларме и избранные стихи Поля Валери. Крупнейшая работа Р. Дубровкина – перевод рыцарской эпопеи Торквато Тассо «Освобождённый Иерусалим» (1581). Лауреат премии «Мастер» (2014).