Юрий Касянич

Куриный Бог

Об авторе: Юрий Касянич (Jurijs Kasjaničs), поэт, переводчик, прозаик. Родился и живет в Латвии. Член Союза писателей Латвии, Союза российских писателей, Балтийской Гильдии поэтов, Латвийского PEN-клуба. Лауреат нескольких литературных конкурсов. Сборников стихов: «Над ивами бессмертных рек», «Пейзаж после исповеди», «Личное дело», «На заставе сердечной», «Архипелаг». Переводы из латышской поэзии: Э.Плаудис «Яд сирени», Л.Бриедис «Волны пустыни», Я.Петерс «Как дым из саксофона», Л.Бриедис «Девять полнолуний». Перевел с латышского роман М. Берзиньша «Вкус свинца» («Алетейя», СПб, 2020).

* * *
привыкаешь к тому, что уставшие сопротивляться
люди гаснут, как звёзды, и следом – едва уловим –
запах смерти проносится средь городских инсталляций,
хоть в сиреневых купах запойно поют соловьи;

привыкаешь к тому, что не нужно звонить вечерами
в дом, тоской заколоченный, точно скорлупка, пустой,
где на окнах – зелёные воспоминанья о маме,
привыкаешь к тому, что остался теперь сиротой;

привыкаешь к тому, что витии вокруг и святоши,
что привыкли на кровь и на смерть равнодушно смотреть;
если тошно, привыкнешь к тому, что немыслимо тошно,
потому что иначе придётся совсем умереть;

привыкаешь. жизнь – комплекс привычек, и комплексов – тоже.
а в обители проволочной – сволочной попугай,
провокатор пернатый, с утра, как будильник, тревожит,
повторяя настойчиво мантру свою: «пр-р-ивыкай!..»

дождь как фермер бывалый посеял озимые грусти.
пальцы ветра бездомного комкают неба сатин.
привыкаешь. привинчен. других вариантов – не густо.
жмёшь на Like и надеешься, что не остался один.

Лютня
(эскиз к портрету)

Истязая лютню утлую,
заплутала ты, запуталась
в лютой ледяной Сети.
Не заходят люди путные
твой account навестить.

Есть друзья по убеждениям,
но все чаще – наваждения:
фря, прикрывшись маской friend,
пишет посты ежедневные,
причиняя боль и вред…

А потом в тоске, не понята,
на понты иных, как плеткою,
отвечаешь сгоряча,
просишь в панике appointment’a
у семейного врача.

Жизнь давно без вкуса финика.
Интроверту стать сангвиником
трудно в несколько-десят.
Выпадают, словно винтики,
годы и летят. Летят

за вечерними окошками
тучи, злые, словно коршуны,
небо, как в крови, мертво.
Ждешь чудес… На пару с кошкою
зябкой, в пальцах сжав смартфон.

Куриный Бог

Капает век секундами.
Точит камень
жизни.
Моей.
В час, когда проточит, пробьет,
я стану –
куриный бог.
Времени волна
слизнет меня в океан.

Мечтаю, что однажды
иной волною
выбросит
меня на берег.
Парень, склонясь,
поднимет,
проденет меня в шнурок,
чтобы носить по жизни.

Мечтаю я, что будет он
сын
сына сына моего.

«Во саду ли, в огороде…»

Пересмотрев судьбы своей чердак,
спустились в кухню, выпили с азартом
и хлеб насущный съели, что вчера
нам был дарован в счет иного завтра,
которое разбить бы здесь – как сад,
где вальс черешен, клумбы и рабатки,
где пастернак, а, может, виноград…
Но друг сказал: «Послушайте, ребята,
черешня ни к чему, а пастернак –
лишь для высокой кухни корнеплоды…»
И, взяв ружье, собрался пострелять
скворцов, что налетают год от года
на огурцы, цукини и фасоль –
на все возделанное – без разбора,
но все же, усомнясь, вздохнул: «Доколь
терпеть их, промышляющих разбоем?»
Тут мы вступили хором:
«Как же так,
чудак, ведь правит жизнь на этом свете!
Приди в себя, твой кабачок – ништяк!
Мы будем за пальбу твою в ответе.
Да будет склеван патиссон! Ведь нам
всего важнее – сеять. Год от года.
А там, глядишь, и пряность мандельштам
получится взрастить на огороде.»

Свершилось чудо – он ружье убрал:
конечно, ошибаться мог и Чехов.
Малина, что собрали мы с утра,
нас целовала, алая от смеха.

Селяне

Зверобой зверей не убивает.
Не ревет под окнами ревень.
Башмачок венерин обувает
черный шмель, сластена небывалый,
что гудит над лугом целый день.

Липа собирает пыль на листья,
чтобы чище стал мой новый вдох.
Мне вдогонку молится мелисса,
и мерцает меж вранья и истин,
словно тезка, серебристый лох.

Таволга на волю сны пускает…
Клевер – хоть и умник, а не врет.
Земляника млеет под кустами.
Донник вверх стремится неустанно.
Непоседлив луговой народ.

Меж собою ладим мы, селяне,
хоть на имя сердится самшит.
Имена – пребудут лишь словами.
Лебеда беду не насылает.
Ничего крушина не крушит.

Кончается лето

Пасмурью тонированы стекла. Бабочки полуденный ковер
перестали ткать, и распростерла туча власть свою на смолкший двор.
Стало быть, случилось – убежало лето в голубые города.
Съежившись, термометр убеждает в том, что нас…тупают холода.
Морось мелко жалит, как крапива. Воротник повыше подними,
до угла шагая торопливо, а потом – бегом! Чтоб динамит
жизни, что горазда на обманы, не накрыл тебя взрывной волной.
Повороты, как анжамбеманы, лесенкой оставив за спиной,
растворись в кулисах лесопарка, вышитых пунктирным галуном
осени, где ветер, как собака, кинется, обдав – еще – теплом
и лизнув, доверчиво свернется и к ноге приникнет головой;
где сорока, не всегда воровка, промолчит, взлетая над тобой;
где не нужно с ложью соглашаться, где ни меньшинства,
ни большинства,
где означит на коре лишайник – север, чье дыхание листва
ощутила. Дальше направленье ты держи по шелесту древес;
коль невмоготу жить параллельно, личный перпендикуляр с небес
опускай в свободе мимолетной, промельк чей, как яркий мотылек;
дням, что окаянно всех молотят, будущее тоже невдомек.
И ступив на детскую площадку, где сегодня – никого, хоть плачь,
где стоять пластмассовым лошадкам скучно, стыдно, а хотелось – вскачь,
завопишь под кронами тугими (здесь покуда не запрещено):
«Эх, к чему мы гомонили гимны?» Эха – ноль. А лешим – все равно…

Если не тяжел себе как ноша, ты к опушке выйдешь, пусть с трудом.
Хорошо бы, если вдруг вернешься, чтоб стоял на прежнем месте дом.

Кода

Снова ветер с утра начал в росе ворочаться,
это дни наши август оплакивает ночами,
и покусывают назойливо мухи творчества,
и приходят глагольные рифмы нечаянно.

И стоишь ты, словно рояль расстроенный,
что сослали в село с ослепительной сцены.
Все – лгуны, что синоптика взять, что астролога,
и приходят все чаще слова обсценные.

Предосенние шершни… Над головой – гудение.
Словно дроны…
Молчи! Вот помянешь – и бес появится.
Жизнь в любом уделе давно скудельна.
По столицам лица – одни паяцы.

Потихоньку пыхтят-коптят, выпрямляя заповеди –
так ведь проще. Подкралась осень, она затевает коду.
Клен собрался желтеть, надежды в чулане заперты,
начиная оду, не суйся, не зная броду.

* * *
не осталось даже горсти слов
у пространства вновь кровотеченье
время словно поезд пронеслось
босхом заслонило боттичелли

лишь осталось в ступоре смотреть
на экраны где крушат друг друга
где с трех пуль угадывает смерть
шлягеры эпохи кали юга

Белая мелодия

Ненадолго, хотя бы на эту неделю
пусть зима не перечит календарю,
чтобы алое яблоко в облачке белом
снегирем засветилось, встречая зарю.

Пусть стравинская музыка бродит по саду
и, печаль утолив, обещает покой,
чтобы в эти часы не пришлось опасаться
что судьба завершится от пули слепой.

Снегопад в белом поле – летящий нижинский –
под каприччио ветра танцует гран-па.
То взлетают, то падают с неба снежинки,
и калитка гостей зазывает скрипя.

Не грустит у забора на самом пригреве
снеговик, отгоняя тревожные сны,
сознавая, что vita, к несчастию, brevis,
в лучшем случае – до наступленья весны…

А пока что сугробы растут на откосе,
словно лебеди – яркие клювы свои
в оперенье крахмальное спрятав. Заносит
плавным снегом забвенья грехи и следы.

Небеса облетают соцветьями хлопка,
над землею, как няньки, спеша, хлопоча…
Согласитесь – нужны милосердные хлопья,
чтоб укутать на время беду и печаль,

чтобы сосны, как белые мачты, застыли –
словно в леса лагуну вошли корабли,
чтобы белые-белые мысли и были
белых странников белой дорогой вели

по земле, от смертей и смятения белой,
где еще нам носить не сносить головы…
Чтоб качался над рощами снег колыбельный
и баюкал младенцев грядущей травы.

* * *
День за днем живём истиной простой:
как ни тошно жить, умирать – тошней.
Но в иной ночи торкнется росток,
что пора б уже – об исходе дней.

Мама, в сон спеша, говорит: «Постой,
у свободы есть много степеней,
этот сон, сынок, как труба, пустой,
рано засыпать в снеге простыней.

Тело – в тесноту, душу – на простор,
так сказала я, чтобы груз камней
сбросить, уходя в белый коридор.
Ты ж повремени, не гони коней.»

Я увидел свет, сон ладонью стёр,
ощущая боль приводных ремней.
День-опричник встал, на расправу скор.
Эй, не торопи, не руби корней.

Эхом всё звучит давний разговор,
мамины слова ближе и ясней:
тело – в тесноту, душу – на простор…

Вижу я:
звезда по соседству с ней.

* * *
ты можешь:
перейти на безопасную сторону улицы
(хотя никому невдомек какая теперь безопаснее)
монеткой оброненной затаиться в щели переулка
закатиться в карман тупика
ты можешь:
за рулем долго мерить асфальтобетон автострады вдоль длинной реки
улепетывать ли по утоптанной тропке вдоль линии меридиана
ты можешь:
матерясь улететь на другой материк
выгадав пару часов
до прихода от смертельной облавы

но куда тебе деться от смятенной и яростной магмы
что бушует в душе
и лавой струится из трещины в сердце?

никуда
ты не можешь
уже ни-ку-да