Кристина Кармалита

Стихотворения

Об авторе: Поэт, драматург. Родилась в Новосибирске в 1984 г. Закончила сценарный факультет ВГИК. Стихи, пьесы и рассказы публиковались в журналах «Наш современник», «Алтай», «Атма», «Дружба народов», «Плавучий мост» и др. Лауреат конкурса драматургии «Евразия» (2014), молодёжной премии журнала «Наш современник» (поэзия, 2015), фестиваля «Филатов Фест» (драматургия, 2017), международной литературной премии им. Юрия Левитанского (поэзия, 2025), лауреат и дипломант Международного литературного Волошинского конкурса (поэзия, 2025) и др. Автор книг «Сны» (2020, Новосибирск) и «Книжка №2» (2023, Новосибирск). Член Союза писателей России. Руководитель новосибирского отделения Совета молодых литераторов СПР, соруководитель Товарищества сибирских драматургов «ДрамСиб». Живёт в Новосибирске.

Забайкальская железнодорожная песня

Мы поедем с тобою на Ц и на Ч,
мы Алтайские горы набьём на плече,
поглядим из железной коробки,
как живут забайкальские сопки.

Мы прорежем стальною стрелою Байкал –
разобьём амальгамную гладь как бокал
и сквозь брызги влетим в зазеркалье –
в золотую страну Забайкалье.

Мимо низких вершин, мимо тонких берёз,
мы просмотрим туманные дали до слёз.
На озёрах бурята Ивана
вспомянём времена Чингисхана.

Времена декабристов – их семьдесят пять,
времена Кузнецова – его надо знать,
времена золотого укола
и забытого Халхин-Гола.

Ничего не запомнить на этой земле…
Раньше ездили только на А и на Б,
а до этого вовсе сидели в Москве
и глядели, кто первый умрёт.

На высокой трубе, на кремлёвской стене,
на огромной засыпанной снегом стране.
Но кто умер зимой, тот воскрес по весне
и поехал на Е и на Ё.

А у нас за стеклом тарахтит лесостепь,
а за нашим вагоном несётся медведь,
и, вливая бессмертье в года,
поворачивает Ингода.

Забайкальское солнце не любит шутить,
заползает в окно и прядёт свою нить,
и в дурмане железной дороги
к нам приходят даурские боги.

Говорят: не печальтесь о зле и добре –
ничего не осталось на этой земле,
только ехать и ехать в космической мгле
и глядеть, кто скорее умрёт.

Мимо родины птичьей, бурятских степей,
мимо вечной тайги, пересохших морей –
по безбрежной Тартарии дикой,
угощаясь бессмертной брусникой.

Ничего не осталось – наплюй и налей! –
голоса у даурских богов веселей…
Ах, зачем мы с тобой христиане
и не слушаем ламу в дацане.

Мы с тобой христиане, такая беда,
мы уже не поедем с тобой в никуда,
наши рельсы омыла святая вода,
с них никто никогда не сойдёт.

Но всё время змеится в груди маята,
что куда ни езжай, вся дорога не та –
хоть на Ю, хоть на Я, хоть на тра-та-та-та…
Вот и нынче куда нас несёт?

Мимо тьмы горизонтов, дождей, проводов,
мимо ставших камнями даурских богов,
под гремящую музыку ночи
мы впечатались в город Могоча.

Здесь и песне конец, отключи интернет,
обними всей тоской Амазарский хребет.
Нам ещё возвращаться на У,
целовать эту курву – Москву.

* * *
Пойду, пойду вниз по Кропоткина –
ни цели, ни забот.
Навстречу конь Петрова-Водкина
с Гагаринской пойдёт,

раскачивая гривой огненной
увядшую листву –
уставший, горестный и сгорбленный –
к Ельцовскому мосту.

А я ему при встрече ласково
чего-нибудь скажу,
да карими своими глазками
с улыбкой погляжу.

Но он как звякнет зло подковами,
как буркнет алым ртом:
«Я конь известный – нарисованный!
А ты, девица, кто?»

И сразу станет взгляд коровкиным,
и я скажу, стыдясь:
«Я тут на улице Кропоткина
однажды родилась,

прошла дорогою недуговой
немало сонных лет,
есть у меня канал ютубовый,
есть быстрый интернет.

По многим я скакала знаниям,
усевшись на курсор,
но кто я в этой жизни раненой,
не знаю до сих пор».

Посмотрит он глазами грустными –
таясь, сморгнёт слезу.
«Что делать с вами, новорусскими!
Садись уж, отвезу».

Шагами тихими, короткими,
похожий на огонь,
пойдёт по улице Кропоткина
со мною красный конь –

в поля, в луга, в леса далёкие,
в густые облака,
в минуты радостные, лёгкие,
в кровавые века.

Страшнее мысли сумасшедшего
помчится он, хрипя,
и где-то в глубине прошедшего
узнаю я себя.

* * *
Когда я стану старой и слепой,
беззубой, безволосой, безобразной –
я обязательно уйду в запой –
походочкой уверенной, развязной.

Шатаясь от вина и просто так,
я сяду на скамейку у подъезда
и буду выть в луны дорожный знак,
и пусть меня пожрёт ночная бездна.

Родная, злая, звёздная страна
в потёртой тёмно-синей камилавке!
Моя судьба в тебе предрешена:
на лавке – я, а звёзды – на прилавке.

Да будет так! Обиды не держу.
Подай мне, Родина, два пятака на старость,
в которой на твоей скамье лежу,
а под скамьёй цветёт пустая тара.

* * *
Господи, Ты спросишь – я отвечу:
всё у всех как было, не в укор –
как разъединил однажды речью,
так столпотворенье до сих пор.

Ну а нас всегда война любила –
обнимала огненным дождём,
вот и нынче брата Михаила
третий год в степи донецкой ждём.

БПЛА уже как дни недели –
встроены в привычный звукоряд.
Пишут – до Казани долетели,
скоро до Сибири долетят…

А пока – фастфуды, гастрокорты,
ёлки, бани, бары, смех, коньки…
В Новый год поедем на курорты,
включим голубые огоньки…

Отдохни, страна моя родная,
рюмку за победу накати –
у России нет конца и края,
вот и в русском сердце – не найти.

Всё широким стало до безбрежья,
разделённый мир стоит толпой –
русское повсюду зарубежье,
зарубежный грохот под Москвой.

Обезвредит медным купоросом
время все терзания души.
Господи, не задавай вопросов,
лучше про бессмертье расскажи.

* * *
Десять дней валит снег, десять дней.
Встану утром и, кофе хлебая,
погляжу на усталых людей –
тёмных ангелов белого рая.

Вот несётся похмельный студент
за троллейбусом утренним синим.
Комбинированный реагент
рассыпает мужик по России.

Сорок дев лебедями плывут,
сорок братьев гусями гогочут,
самолёты меняют маршрут
и машины в сугробах стрекочут.

Десять лет валит снег, десять лет.
И всё та же в окне панорама –
папа прячет в карман пистолет,
моет раму красивая мама.

Только дети по парку бегут,
только дети под снегом смеются,
всё что есть друг у друга берут
и в любви навсегда признаются.

Я шагну через десять ветров
и увижу тогда и навеки,
как пьёт кофе писатель Петров,
растворяясь в рождественском снеге.

Ну и пусть это всё навсегда,
ну и пусть заметает метелью
города, обещанья, года –
чтобы снова очнуться капелью,

чтобы снова по кругу бежать,
карусельной лошадкой застынуть –
загрустивших детей утешать
и любовью весь мир опрокинуть.

Десять дней валит снег, десять лет,
десять ангелов в небе играют,
заколдованный снегом куплет
после – после пропеть обещают.

* * *
Ты воду претворял в вино,
а мы вино обратно в воду –
о, сколько доброго народу
на этом чуде полегло.

Ты бурей правил по хлопку
и в угол ставил, как ребёнка,
а мы домашнего котёнка
не можем приучить к лотку.

Ты говорил: ступай домой
и больше не греши. Но только
скрипела на двери защёлка –
сочились черти на постой.

Молчим, не плачем о судьбе,
лишь сердце колет беспощадно –
зачем нам Ты – вполне понятно,
но мы-то для чего Тебе?

* * *
Выхожу одна я из подъезда,
прохожу по тихому двору –
мирный житель дальнего уезда,
заверну за дом и не умру.

Не взорвётся небо надо мною
беспощадной огненной бедой.
Проплыву туманом над рекою,
обниму свой город молодой –

всё у нас спокойно и надёжно,
спит земля в сияньи голубом.
Что же мне так грустно и тревожно?
Для чего я покидаю дом?

Измеряю день в пыли обочин,
через поле тёмное иду…
На кого наставлен сумрак ночи
в Гефсиманском ядерном саду?

Широка страна моя родная
и по всей стране растёт сосна,
лишь в одном многострадальном крае
есть такое дерево – война.

Листьями заточенными рубит,
ветками железными гремит.
Надорвались ангельские трубы
петь осанну у гранитных плит.

Выхожу одна я в тихий город,
отправляю песню на вокзал –
про того, кто не знаком, но дорог,
про того, кто письма мне не слал.

Пусть он вспомнит яблони и груши –
музыку проспектов городских,
ничего он не услышит лучше,
от любой оправится тоски.

Пусть его, измученного битвой
с чёрной розой западных ветров,
укрепляет светлою молитвой
мирный шелест дальних городов.

* * *
Новости печальные читать,
о пустом и вечном говорить,
оплатить забытые счета –
все счета земные оплатить,

наблюдать, как блещет полоса
безмятежной медленной реки
и писать, писать, писать, писать
никому не нужные стихи.

* * *
Ты от меня ушел согревшийся,
как говорил потом за чаем,
а мой портрет стоял, потрескавшись,
а ты курил, ногой качая.

И снова приходил без повода,
и говорил: она – святая,
тебя как проволока провода
благими токами питает,

и жизнь твоя теперь добротная,
и добавлял, ногой качая,
что я холодная, холодная
и не такая, не такая.

А я всё слушала и слушала,
в окно вечернее смотрела,
сидела у стены потухшая,
и беспрестанно чайник грела.

Ты снова приходил растерянный
и говорил: она – святая
а ты какой-то недоделанный,
а я и вовсе никакая.

И я глядела в даль осеннюю,
устало о зиме мечтая,
а ты уже курил последнюю
и всё сидел, ногой качая.

И как-то раз пришёл уверенный
и заявил: она сломала
судьбу твою, как ветку вербную,
но что б я в этом понимала…

Сгорела юность мимолётная,
и ты с другой, и я – другая,
но не какая-то холодная,
а совершенно ледяная.