Василий Нацентов

Ода бересклету

Об авторе: Родился в 1998 году в Каменной Степи Воронежской области, в поселке научно-исследовательского института. Стихи, проза и критика публиковались в журналах «Знамя», «Новый мир», «Октябрь», «Дружба народов», «Иностранная литература», «Юность», «Кольцо А», «Наш современник», «Интерпоэзия» (США), «Эмигрантская лира» (Бельгия). Лауреат премий «Звёздный билет» (2018), «Лицей» (2024), Международного литературного Волошинского конкурса (2025). Редактор отдела поэзии журнала «Юность». Член Союза писателей Москвы и Союза российских писателей.

* * *
Полдень тих и высок, как загадка.
Обернувшись в соседнее дерево, дуб или клён,
ты стоишь мусульманкой в листве до колен,
и глазам твоим грустно и сладко
от солёного ветра с далёких морских берегов.
Не опомниться, не оглядеться.
Эту степь оглушило сарматское море веков,
а теперь ещё ты, актриска, столичная штучка, –
театрально бледна твоя бледная ручка, а сердце
горячей и грубей, чем кочевников пятки, –
завернись в жестяную листву, в эти цепкие ветки, –
только прятки возможны с тобой, только образ разгадки.

Ода бересклету

Когда-то здесь, со стороны другой,
по самой кромке, на моей сетчатке,
сами с собой, со мной играя в прятки.
Зелёный берег. Солнечный прибой.
О бересклет крылатый, сахалинский,
корейский, горный, склоновый, скалистый,
маакский, мой тенистый бересклет, –
пульсирующий вереск, сердце лет.
Теперь, когда, Кузнечик, годы, годы,
бессмертные, как муравьи, идут,
и я смотрю на них – в их муравьиной пади,
в моей морщинке – я смотрю на них:
я ничего, я ничего не помню,
но бересклет
звенит.
Её серёжки
алели, лгали, плакали вот так.

* * *
Маленькая, ты помещаешься под язык,
один слог имени, к которому так привык,
что не страшна разлука.
Ветра вой, из новости в новость кочующий вечный бой,
не забирающий никого
(так кажется, если смотреть без звука).
Если закрыть глаза –
долгие твои платья
и соловьиные слёзы длинные, как объятья,
год какой-нибудь нулевой,
две или тысяча девятьсот любой.
Как вокруг дерева или дереву поперёк –
бумажный солдатик, улетающий мотылёк.

* * *
…день два три или целое лето –
голову не повернёшь не ввернёшь цоколь света
тополиного пуха противотанковый ёж
город летней ночью непоправим –
самовар на дровах с клеймом шемариных:
кажется там павлин и один из братьев вполоборота
девочки в майках на голое тело уязвимые как пехота
сладкий словарь катастрофный утешенье трудом
а потом распахиваешь глаза как шторы утром
как набоков на лекции говоря о толстом

* * *
Синего снега к весне тяжела простыня,
на ней, не вставая, весь день пролежали деревья.
Скоро стемнеет, и ты не отыщешь меня,
будто и не было здесь ни любви, ни доверья.
Мимо пройдёшь. И ледовым молчаньем реки
воздух наполнится – он тяжелее и слаще
ночью весенней от взмаха прозрачной руки,
от невозможности жить (в) настоящем.
Я ухожу с головой, обращённой назад –
топкой тропинкой вдоль поймы. Ольшаник. Осинник.
В детстве мечтал я в рассыпанный солнечный сад
переродиться, но разве мальчишка осилит
святость и кротость, пожизненный долг естества,
нежность запретную? На одуванчик похожий
я сохранил только шёпот, которым листва
утром прощалась. Другое – грубее и строже.
Или яснее? Какая разлука кругом!
Капли, как пятки босые, от лунного блеска
переливаются, в тёплый пока ещё дом
катятся к счастью, которое, кажется, близко
и неизбежно, как солнце.
О если бы мне повториться
здесь, на земле, на притихшем весеннем Дону
страшно спугнуть одинокую взрослую птицу
и остаться совсем одному.

* * *
Ещё один чужой не слишком
прозрачной жимолостью грушей
заброшенный как сад забывший
и ставший ветром и песком
И всё вокруг – Гомера горе
смиренье трав терпенье света
ликующее на просторе
в лесные полосы одето
В дожде в листве в боях без правил
он никогда не будет прежним
мир этот мир давно оставил
цветущим нежным

* * *
Не страшно даже, но холодок такой
проходит от копчика до затылка:
ведут невидимою рукой, чужой и лёгкой.
Душа! – её одиночный гул –
рёв оленя в осенней чаще.
В центре леса поставлен стул:
что я вижу, на нём сидящий?
Как сетчатка слоится лес,
затягиваются овраги
и наступает море старое, как барбос,
и лижет ноги.