Виктория Беляева

Журавчатая память

Об авторе: Историк, пишет стихи и прозу. Родилась и живет в Ростове-на-Дону.
Публикации в журналах: «Звезда», «Сибирские огни», «Дальний Восток», «Эмигрантская лира», «Prosodia», «Кольцо А», и др. Лауреат Международного литературного тютчевского конкурса «Мыслящий тростник», победитель литературной премии «Антоновка 40+» и др. Автор поэтической книги «Отпустите до темноты» – изд. «Стеклограф» 2024 г.

* * *
Может, ты существуешь повсюду и вне,
в чутком воздухе, в синей моей глубине.
Может, я существую в густой тишине
на бумажном носителе мысли твоей.

Я не знаю, кто первый наш мир изобрел –
сочинил запах липы и музыку пчёл,
долгий дождь, что не слушая нас просто льёт,
заполняя тоску предосенних полей.

* * *
Всё тянется и тянется тоска
как белая журавчатая память.
И небо цвета синего виска
себя кидает в замшевую заводь.
Пишу тебе на ней своё письмо –
чешуйками касается ладоней.
Дай слово, что ответишь на него,
когда вода в снегах больших утонет.

* * *
Ни тебе, постигшему грусть мою,
ни теплу, покинувшему дворы –
эту песенку летнюю я пою
до поры до времени. До поры

снегопадов отчаянных и луны,
что взойдет фонариком в январе,
я пою, чтоб меня не касались сны,
чтобы вместе с луной на ветру гореть.

Эту песню, зыбкую канитель,
не легко расслышать среди толпы.
А когда в наш город шагнет метель,
ты исчезнешь о лете совсем забыв.

* * *
Почувствуем, что скоро первый снег
на травы упадёт, как на ресницы,
и станет зябью между нами виться.
Ты скажешь: город вымерз и поблек.

Останемся в нем памятью ветров,
чтоб с долгим, синим холодом мириться.
Есть лес, пшено и семечки для птицы,
которая не покидает кров

* * *
Локоны твои подлунные золотые,
имя полынного вкуса ночного дыма.
Сердце не бьётся, а тонет и стынет, стынет.
Улица наша потеряна, нелюдима.

Даже лоза всепрощающая с беседкой
в клочьях тиши и лета сухого остатка.
Молодость моя, ну где ты теперь и с кем ты?
Небо из глаз твоих льет на меня осадки.

Сердце хранит секретик в стекляшке бумажный.
Мишка на севере жив у мечты о солнце.
Где же ты, голос мой? Не отвечай. Не важно.
Вкус сохрани всего, что уже не вернётся.

* * *
Но, если я войду в усталый дождь,
кто будет память гладить, как собаку,
отправит откровение, как птаху
тебе? Ведь ты в траве лежишь и ждёшь

моих шагов по глине, по камням,
стихов моих, которые беззвучны.
И прогоняешь боли вкус колючий,
чтоб сохранить, как этот текст меня.

В твоих глазах утиная весна,
и дымный сон, и яблоневый город.
И я дышу гармонией аккордов
прямой тиши. Так пустота тесна,

что я прошу сжимать меня в тисках
живой травы – расти в меня, как в почву.
Я буду здесь, чтоб временем песочным
ласкать собаку и не отпускать.

* * *
Уют сквореченных построек
в лесной извилистой глуши
многоголос и свет настроен
глагольчито на слово жить.

На шевеление пространства
сквозь боль и быль. На доброту.
Я слышу стёжка к стёжке: здравствуй,
и верю, и вперёд иду.

* * *
Излучаю тебя, ты не знаешь о том.
И звенит надо мной недозрелый фантом –
не пойму его цвет, его голос лесной.
Он похож на тебя, только пахнет весной.
Мне терять – умирать. Я сто раз не живу.
Но фантом или ты рвут из мглы тетиву.
Получается как всякий раз воскресать?
Ты меня излучает опять и опять.

* * *
Сквозь сонное густое облако
прошли по линии веков,
где горе с первобытным обликом,
где голубое молоко.

В печали многослойной музыки
журчали чувства, как слова.
И мотыльки, ночные узники,
к нам залетели в рукава.

* * *
За листопадом я тебя найду
на октябрём простуженном пруду
в движенье камышей и желтоклювок.

Ты будешь пахнуть горькою водой,
и улыбнешься – вечно молодой.
Остынет солнце красное, как клюква.

И я тебя за плечи обниму
в сиреневом, искуренном дыму
я стану речью, чтобы продолжаться.

Со мной побудешь поминальный день,
потом уйдешь по нотам, по воде
и медяки над прудом закружатся.

* * *
А свет такой, как будто смерти нет.
Как будто побеждает этот свет
и боль, и многоликие потери.
Как будто в опадающий ноябрь
он проникает только для тебя
и обнимает вопреки невере.
Меж троп и трав, меж охровой коры
он с неба льет в твоей души дворы
И освещает тупики и тайны.
И ты стоишь. Освечен и распят.
И воскресаешь будто бы опять.
Спасённый в этом времени отчаянья.

* * *
Зима была строга и зла,
в ночи дрожал собачий лай
озябший и смиренный.

Мы шли сквозь мрак и гаражи,
ты вдруг сказал: «Гляди, дрожит
свечение Вселенной».

И поднял на руки меня.
Едва волнение уняв,
я закричала: «Вижу!»

А ты ответил: «Дочь, всегда
с тобой, как синяя звезда,
я буду где-то выше.

И чистым светом прикоснусь».
И с той поры я не боюсь
закончится во мраке.

Я знаю, холод – не конец.
Я знаю, светит мне Отец.
И я иду сквозь страхи.