Андрей Дмитриев

Упразднённая история

Об авторе: Андрей Владимирович Дмитриев – поэт, эссеист. Родился в 1972 г. в Донбассе. Жил в Киеве, Харькове, Донбассе, Крыму. Работал учителем русской словесности, сторожем в школе, редактором в издательстве, журналистом. Автор книг «Сторожевая элегия» (2004), «Иноземец» (2024). Публиковался в журналах «Звезда», «Алтай», «Стрелец», «Новый мир» и др. Член Русского ПЕН-центра Всемирной ассоциации писателей «Международный ПЕН-клуб». Живет в Республике Крым.

* * *

Фатум вторгается с бухты-барахты,
с гулом промышленным, зримо и грубо.
Что погребёт беспокойная шахта?
Что утаит стариковская шуба?

Не ускользнувшего прошлого жалко –
бабушку при смерти жалко у Пруста…
Шумно вращалась бетономешалка –
и приводила забывчивых в чувство.

Прежний уклад – ожиданье подачек,
ложная скромность, сплошная рутина.
Всё упраздняет асфальтоукладчик –
бесповоротно и необратимо.

Жизнь… или как тебя? Где твоя жалость?..
Ты расписалась в своем пораженье.
Что-то кромешное к нам приближалось.
Адский каток приводился в движенье.

В пыльной провинции щерилось время.
Шхерилась память. Куражилась местность.
Влипло в асфальт тополиное семя.
Влипла в историю наша словесность.

То, что проходчик и горнорабочий
с добычей соизмеряют подземной,
так же скрежещет, рокочет, грохочет
обло, озорно, огромно, стозевно.

Что в эпилоге? Военная тайна.
Верная гибель. Зловонная пропасть.
Вспомнишь напор очистного комбайна,
тонких пластов обречённую кротость.

Эти тревожные звуки и знаки
ты различаешь? Себе же дороже…
В сонную степь направляет во мраке
Клио калечная свой внедорожник.

Триптих

1. * * *
Упразднённая история
для порядка держит строй.
Голубую кровь цикория
заговаривает зной.
Хронос выхолощен полностью –
все начала и концы.
Сохнет степь с природной скромностью.
Пламенеют воронцы.

Там спартанская стилистика,
ахиллесова трава.
Там в рядах тысячелистника
проверяются слова.
Там другая точка зрения
на воинствующий мрак.
Там художница Евгения
в окружении собак.

Там шалфею фиолетово,
кто по ком теперь скорбит.
Возле станции Мушкетово
время валится с копыт –
превращается без пафоса
в историческую гарь.
В ожидании Кавафиса
чахнет варварский словарь.

Посрамлённые столетия
сокрушаются о ком?
И склоняются соцветия
над собачьим поводком.
Сны степные обезболены.
Ход событий искривлён.
И в поля уходят воины
к полной ясности времён.

2.* * *
Ты, свет и тень расходующий поровну,
Всещедрый Боже, как-нибудь утешь
страдающую выжженную сторону,
отодвигая гибельный рубеж.

Теснятся на Твоём небесном пастбище
отчётливые тучные стада.
Безмолвствует Мушкетовское кладбище.
Безумствует военная страда.

Ушедшие в небесные селения
запомнят степь в пронзительной красе,
где огненные стрелы наступления
закат рисует в лесополосе.

3. Над Кальмиусом

Задумаешься тут: «Какого лешего
на полпути мы заднюю включаем?»
Так благостно в полях под Старобешево,
с утра отлакированных лучами.

Расходятся с действительностью грубою
приверженцы румейского уклада.
Ты видишь, за Большою Каракубою
раскинулась небесная Эллада?

Всё ближе эллинизм? Свежо предание.
Скажи об этом варвару с планшетом.
Река времён – в режиме ожидания –
сливается с лирическим сюжетом.

А мы вплетаем в эллинскую линию
степную приазовскую фактуру.
Евтерпа просвещает Полигимнию,
чехвостит за гремучую халтуру.

И слышится в ответ: «Чем чаще кланяюсь,
тем больше у истории в фаворе».
Евтерпа переводит взгляд на Кальмиус,
впадающий в униженное море…

А Клио, помышляя о возмездии,
бредёт береговою полосою…
И над душой лирической поэзии
стоит с Белосарайскою косою.

* * *
Грустный маршрут. Роковая завязка.
Второстепенной довольствуясь ролью,
вёз спаниеля Кузьму – из Славянска
в тесной «газели» в своё Доброполье.
Оба молчали (собака не в духе:
вскоре погладит судьба против шерсти)
об историческом внутреннем слухе,
о человеческом несовершенстве.

В пёсьих глазах застывает немое
недоумение: «Скучно, коллега…
Так же, как высохло Пермское море,
будет история снята с пробега.
Местные залежи гипса и соли
подолговечней, чем слава мирская.
Тьма замахнулась на Дикое Поле,
смрадную нечисть, как пар, выпуская».

Ты просыпался. Собака смотрела
пристально, нежно, тревожно, устало.
Скрытые смыслы собачьего дела…
Прежняя жизнь навсегда угасала.
«Видишь, в озёрах солёных и пресных
время полощет закатное знамя…
Внешняя тьма, изощрённая в средствах,
исподтишка наблюдает за нами».

Видно, собака уже обрела там
злейших врагов за невинную шалость…
С грязелечебницей, солькомбинатом,
с Вейсовым озером тихо прощалась.
«Ты и хозяйка – как малые дети.
Сколько учил вас – не вижу подвижек:
не замечаете ловчие сети,
не различаете скверных людишек.

Позже увидишь, как враз онемели
эти людишки – всё Божья роса им.
Незачем русские им спаниели…
Мы, спаниели, своих не бросаем.
Собственный выбор, собачья свобода:
кто, кроме нас, умирает на страже?
Вам до осады Славянска – два года…
Тьма разлучит нас значительно раньше».

Соучастник

Соврёшь ей: «Поезд отменён…» –
и злая пауза повисла.
Несносный тон конца времён:
«Я продолжать не вижу смысла».
Враждебный мир в седьмом поту
отреагирует на это
тревожным возгласом в порту,
протяжным воем с минарета.

В предполагаемый финал
вносились беглые поправки.
Никчёмный чайник остывал
на можжевеловой подставке,
горячий перечень обид
годичным кольцам сообщая:
всё, что поставлено на вид
(вплоть до невыпитого чая)…

Когда, сводящая с ума,
кипит стремительная ссора –
предупредительная тьма
шлёт мотылька-парламентёра.
Потом весь пар уйдёт в свисток.
Обиды выкипят отчасти –
за выясненьем, где исток
необязательных несчастий.

Кто первым скажет «Бог с тобой»,
тот перейдёт, не зная брода,
из долгой свары бытовой
туда, где полная свобода.
И снова выкипит вода.
Терпи, нечаянный подельник,
до той черты времён, когда
еще не срублен можжевельник.

* * *
Позже, в возрасте преклонном,
приступая к вечным темам
ненасытным лестригоном,
неусыпным Полифемом, –
вспомнишь тот, с военным маршем,
день прощания с Итакой:
кораблю ребёнок машет
незапятнанной панамкой.

Долго попусту с Эвмеем
за бутылкою «Метаксы»
выясняли, что имеем…
А теперь – поздняк метаться.
Не окликнет Навсикая:
«Иноземец, калимера*!»
Рок сбоит, не просекая
стихотворного размера.

Чтобы смерть отрезок трудный
от финала отличала,
теплоход «Иван Поддубный»
заберёт тебя с причала.
…А когда не вспомнит старость,
кто притих в тщедушном теле, –
расскажи, собака Аргус,
кем я был на самом деле.

* * *
О трансцендентном холодке
тверди с претензией всезнайки.
Будь на коротком поводке
у рассудительной хозяйки.

Вертись вокруг своей оси.
Пеняй на строгий свой ошейник.
Но только Боже упаси
от выясненья отношений!

Считай сигнальные огни
и жди условленного знака.
А если понял, то моргни,
как полноправная собака.

* * *

Не задаётся общенье? И ладно.
Вроде бы слышат, кивают. А вникнут…
«Кем возомнил себя?..» – спросят прохладно.
«Что позволял себе?!» – гневно воскликнут.

«Соображаешь ни шатко ни валко.
Нужно держать себя в рамках приличий!»
Литература – соседка-хабалка:
рот открывает – не видишь отличий.

«Мудрость расхожую, путаник хренов,
с нами из общего правила черпай».
Литература – салон Вердюренов.
Ты же как с писаной торбой – с Евтерпой.

«Трепет лирический, темпы цветенья –
ты это всё загружать прекрати нам…»
Муза твоя беззащитней Вентейля
перед барыгой и полным кретином.

«Видит она недоступное глазу?
Мы же в глазу её видим соринку.
Сами ввернём музыкальную фразу
и отберём у блаженной сирингу».

Литература – на всех биеннале
песня из «Облака, озера, башни».
«Вы бы с Евтерпой балду не пинали,
не оскверняли б мораль нашей басни…»

«Где эта сволочь? Куда ж вы приплыли?» –
в недоуменье хабалка-соседка.
Сволочь исчезла. Без шума и пыли…
Так – незаметно – уходит разведка.

Канувших в Лету все песенки спеты.
Сняты все пенки с ушедших за ленту.
Кто в ожиданье сигнальной ракеты
слышит отчётливо тихую флейту?

Скажут бойцы об отчаянном рейде:
«К нашим сестрёнку выводим, братуха».
Машут им вслед Адамович и Вейдле.
Им Аполлон произносит: «Ни пуха…»