Олег Филипенко

«У Бога ничего не пропадет…»

Об авторе: Олег Васильевич Филипенко – поэт, кинорежиссер и сценарист. Родился в 1965 г. в Симферополе. Учился в Литературном институте им. А. М. Горького. Окончил ГИТИС и Высшие курсы сценаристов и режиссеров в Москве. Автор нескольких поэтических сборников, поэм, романа в стихах, а также прозаических произведений. Номинант на Антибукеровскую премию (1999). Режиссер-постановщик и сценарист большого числа кинокартин и телесериалов. До 2025 г. жил и работал в Киеве, сейчас вернулся в Москву.

* * *
Июль в разгаре. Душно и дожди.
Природа жарит так на всю катушку,
как будто бы цейтнот и впереди
нет времени на ливень и просушку.

Земля чиста и сохнет как бельё.
На небе туч раскиданы детали,
они теперь как будто вторсырьё,
но в этом нет абсурда и печали.

У Бога ничего не пропадёт.
О, если б так и жизнь моя напрасно
не пролилась, очистив небосвод,
а будущему стала сопричастна!..

* * *
Я Тютчева любил когда-то,
а Фета, помню, не любил,
моя душа была крылата,
то был избыток юных сил.

Потом, свои утратив крылья,
моя душа осела вдруг,
и вот распалась камарилья
слуг истины, неверных слуг.

И я свои покинул ясли
внутри классических палат,
где я как сыр катался в масле,
где я был свой, где я был хват.

И вот дорогой заблуждений
пошёл, тоскуя о былом,
оно понятно: там я гений,
а здесь – я лошадь под седлом.

Но постепенно память стёрла
всё, что не любит модернист,
и вот уж я, прочистив горло,
запел по-новому, артист.

А Фет… Его читаю часто
в метафизической глуши,
но он как медицинский пластырь,
перцовый пластырь для души.

* * *
Люблю на чистый лист смотреть и предвкушать
что, может быть, сейчас на нём стихотворенье
сподоблюсь написать и потому тетрадь
порой люблю открыть без цели сочиненья.

Вот и сейчас смотрю опять на чистый лист,
он обещает мне так много, что невольно
я скован тем, что он так многомерно чист, –
нет, не хочу марать, – вздыхаю богомольно.

Что я могу сказать, чтоб эту белизну
суметь мне превзойти полётом вдохновенья?
Но я смотрю на лист, и чувствую вину,
ведь я уже пишу на нём стихотворенье.

Исчёркал, исписал я строчками листок,
но тайны больше нет в измаранной странице, –
да, таковы слова, которыми я смог
безмерности задать убогие границы.

* * *
Если ты товарищ не скандальный,
если ты не пьёшь и не бузишь,
то поэт ты вряд ли гениальный, –
покоряй Тамбов, а не в Париж.

Есть ещё народная примета, –
верная для гения печать, –
просто неприлично для поэта
жизнь самоубийством не кончать.

Ты ещё скажи, что служишь в банке
или может даже кулинар.
Это не годится для огранки,
ну какой возможен тут пиар.

Если же ты скромен, это плохо,
разве Маяковский скромно жил?
Так что расчеши тщеславья похоть,
миру своё имя навяжи.

Впрочем, будь всегда чуть-чуть убогим,
ибо у коллег завистлив глаз; –
чтобы не сказали тоном строгим:
убирайся, это наш Парнас!

И ещё советую, – не знаю
для чего пишу я этот труд, –
нужно быть в литературной стае,
а иначе хищники сожрут.

Впрочем, это только трёп досужий,
ёрничает старый маргинал,
всё на самом деле много хуже,
чем я тут шутейно описал.

Курортница

Темы для стихов не бесконечны,
тем не так уж много вообще,
вот рассол, допустим, огуречный
или, скажем, грядка овощей.

Разве это тема? Нет, не тема.
С темою сплетаются они,
если в сад (и огород) Эдема
помещу я их в ночной тени.

Скажем, так: я после дискотеки,
звёзды над моею головой,
через сердце протекают реки,
море рядом, слышится прибой.

Мне сейчас, наверно, лет семнадцать
и, конечно, я опять влюблён,
девушка, с которой целоваться
я хотел бы до конца времён,

спит теперь в брезентовой палатке,
может, целомудренно-нагой, –
я её так ждал на танцплощадке,
хоть и танцевал медляк с другой.

Сколько было сладости в тех ранах,
когда было мне семнадцать лет!
Я носил ей огурцы в карманах,
дедушкин давал велосипед.

А когда заканчивалось лето,
и она уехала в Туву,
я хотел за ней поехать следом,
думал, без неё не проживу.

Я её любить собрался вечно,
потому напился сильно пьян
и рассол наутро огуречный
пил, что мне налил мой друг в стакан.

Ничего былого не осталось,
даже пепла нет уже в горсти…
Вот и огурцов коснулся малость,
просто, чтоб пример вам привести…

* * *
Сломалось под конец апреля
сопротивление теплу.
Как будто вышли из туннеля,
мы щуримся, воздав хвалу
погоде, – вот, другое дело,
бормочем, радостно дыша,
теперь уж точно потеплело,
пойдём, пройдёмся не спеша.

Все окна – настежь, двери – тоже,
в подъездах свежесть, сквозняки,
и лёгкий ветерок по коже
нас гладит нежно, – пиджаки
и свитера уже излишни, –
в футболке погулять – как раз,
и отцветают рядом вишни,
и зелень листьев режет глаз.

А в детстве во дворах когда-то
деревьев резали стволы, –
ага, ну вот она, цитата, –
всё тот же звук бензопилы…
И словно зрители в партере,
премьеру оценив весны,
мы из других уже материй
и виденным упоены.

* * *
Яркого салатового цвета
крона молодая тополей,
и ещё полмесяца до лета –
если б был такой на свете клей,
я бы склеил времени страницы,
чтобы открывалась лишь одна,
та, в которой глубь небес нежна
словно эти девичьи ключицы.

Глубь небес так нежно бирюзова,
словно это девичья рука
нам рисует искренне и снова
всё, что сердцу грезится пока.
В белых одуванчиках поляна,
всё блестит от солнечных лучей, –
мир такой прекрасный и ничей –
даже это как-то видеть странно.

Странно видеть мир ненужный людям –
скучившись в большие города
мы природу, кажется, понудим
нас трясти за плечи иногда.
Я иду по плитке тротуарной,
слева – трасса, справа – тополя,
бабочка, крылом пошевеля,
взмыла над толпой неблагодарной…

* * *
Солнца не бывает слишком много,
если наступает месяц май.
Как Ромео – силой монолога –
захватил меня он невзначай.

Май люблю и жду его с отрадой,
хоть он не Ромео, – я загнул, –
смотрит в мир он с томною прохладой,
имя я бы дал ему Федул.

Первый майский день отмечен ветром,
солнцем, прогревающим до жил,
спущенным до щиколотки гетром
девушки, стоящей у перил.

И сирень, к цветенью наготове,
ждёт в тени горячего луча,
чтобы, словно девушка в обнове,
красоваться завтра у плеча.

Я люблю деньки в начале мая,
все они – плюс-минус – хороши, –
словно отголосок слабый рая
для слепой и ссохшейся души.

* * *
Я в детство всматриваюсь летом
как будто бы в дверной глазок:
я на песке лежу нагретом,
и море бьётся возле ног.

В степном Крыму в семидесятых
мне даже музыка слышна,
и вижу юношей патлатых
и девушку, что так стройна.

И тает на песке медуза,
напоминая мне желе,
и гимн Советского Союза
шумит в степи и ковыле.

На фоне голубого неба
летят над морем облачка,
и в счастье будущее слепо
я верю, маленький пока.

И живы все, кого люблю я,
и всё у детства впереди:
любовь, пока без поцелуя,
и счастье, что уже в груди.

* * *
Подальше от литературы,
поближе к жизни корневой.
Вот первый снег, и дворник хмурый
мне улыбается впервой.

Что на́ сердце легло мужчины?
Какое старое кино
вдруг озарило без причины
в нём угол сердца, где темно?

И как у алтаря невеста
земля сейчас белым-бела,
и мир как из другого теста,
и ангел снег смахнул с крыла.

И, окунувшись в детство зримо,
в молчаньи с дворником таим
то, что в словах невыразимо…
Вот первый снег, мы говорим.

Сочельник

Бабушка и мама мне давали
сладкую холодную кутью.
Мир вокруг, как вещи на вокзале,
собран был навстречу бытию.

Я не знал значения обряда,
было мне тогда лет пять едва.
Бабушка сказала: „Скушать надо“
и ещё какие-то слова.

„Вкусно?“ – меня спрашивала мама,
„Да“, – я отвечал, измазав рот.
Этою минутой, давней самой,
грею сердце я который год.

Что-то опустилось вдруг на темя
в то мгновенье, словно кто подул…
Я услышал только „… в Вифлееме…“,
под собой раскачивая стул.

Ветер выл и дребезжали стёкла
на веранде – что за Вифлеем?..
И звезда зажглась на небе блёклом –
я ещё не знал тогда, зачем.

* * *
Воскресенье Вербное сегодня,
редкие на небе облака,
солнышко сияет старомодно,
словно сочиняет на века.

Не по-модернистски, слава Богу, –
ни при чём тут также постмодерн, –
солнце освещает мне дорогу,
словно Пушкин пишет к Анне Керн.

И Господь уже в Иерусалиме,
мир пред Ним одежды постилал.
Я ж иду по улице с другими,
режиссёр, снимавший сериал.

Я себе купил вина и рыбы,
я себе сейчас сварю уху,
я однажды истину надыбал,
истину с подкладкой, на меху.

Но художник словно бы Башмачкин, –
истину украли на меху, –
как Акакий я бродил в горячке,
нёс непосвящённым чепуху.

Я к чему сейчас об этом вспомнил,
режиссёр, наснявший всякий вздор,
а к тому, что подвигом Господним
покорён до слёз с тех самых пор.