Мария Агеева

Из цикла «Песенки и потешки московских предместий»

Об авторе: Родилась в г. Горьком, до 16 лет росла в военном городке в Подмосковье в семье военного хирурга, затем вернулась в Нижний Новгород. Закончила юридический факультет ННГУ им. Н.И. Лобачевского (1999), филологический факультет ННГУ им. Н. И. Лобачевского (2024). Стихи все – в память о моем дедушке, талантливом физике и организаторе науки Льве Нахгальцеве. Как говорил один поэт, это – самое большее, что я могу сделать для него – продолжать в его духе.
Публикации в журналах «Арион», «Воздух», в поэтических альманахах. Лауреат нескольких литературных премий.

* * *
боль моя родилась на два года раньше меня –
ходила по дворам,
спрашивала, где я.
ей отвечали: спокон веков
нету такой ни среди молодых,
ни среди стариков,
ни среди мужиков,
ни среди беременных баб.
боль пошла в генеральный штаб.
ей отвечали: в списках нету меня
ни на расстрел,
ни на пристрел,
ни на коня.
боль дошла до меня.
я говорю: неживая я:
листик, цветочек,
скошенная трава,
носовой платочек,
каменная Кострома.
боль отвечает: ты неживая, а я живая,
за тебя твою жизнь живу тут, переживаю.
о чем прошу: когда вернешься в Сорренто,
вплети в свою косу мою голубую ленту.
и протягивает мне ленту и проездной.
на проездном нарисован перрон пустой
и имя моё,
списанное чёрным шрифтом
с дневников и черновиков Джонатана Свифта.

* * *
во мраке том, где не стоит осёл,
где ласточки летят, попеременно
сбивая на своем пути плечом:
то, без чего вселенная нетленна,
на чём сегодня, веки приклонив,
я сплю, глотая ртом горячий воздух,
светает.
севастопольский жених
дает своим портным недельный роздых,
в полночном храпе знает обо мне,
как врач о недоношенном дитяти:
количество лимфоузлов и впадин,
удельный вес
Проспера Мэриме.
отсчитывая конки за окном,
я с щёк пустых приподнимаю веки.
и воздух сквозь порезы и прорехи
хватаю ртом.

* * *
как мой ребенок, выношенный в животе,
стоит перед тобой и плачет –
ты спрашиваешь тихо – где?
но это ничего не значит.
не за твоим плечом, так за моим
благоухает синим ива
и чайки рты открыли и крикливы
и сизый дым.
как тело превращается в постель –
на нем лежит румяный и хохочет,
там патефон,
а там наседка квохчет,
а там метель.
и мой ребенок в позе мудреца
сидит перед окном стеклянным,
пока распространяешься то прямо,
то у лица.
то бьешь поддых, когда уже уснула,
и, бестревожно щурясь в темноте,
пытаюсь ухватить за ножку стула
тебя вот здесь и далее везде.

* * *
боль моя простирает длани свои надо мной:
нынче куда отправимся, ангел мой?
по какому адресу приколочен почтовый ящик,
к которому прибежит босоногий мальчик
с известием – кто остался в живых –
в нагорной проповеди, читаемой спозаранку
соседкой Ниной, имеющей итальянку
бабку
и русского, больного туберкулезом, деда.
курицу подают за обедом
и сильное солнцестояние в булочной, что напротив.
напротив ребенок разевает свой пухлый ротик,
из окошка высовываются и кричат: Агриппина родит!
приподнимаясь выше над головою,
ты становишься белым куполом надо мною,
и когда во рту высыхает последняя капля,
превращаешься в конкистадора, в желтую тыкву, в цаплю.

* * *
происходит подмена:
Люся едет вместо меня в чугунной телеге,
я вместо Люси плетусь в продуктовый на смену.
солнце встаёт над горой, где в одном преисподнем
унылый мальчик живёт и играет на арфе
о том, что произошло сегодня:
подорожали вафли –
их продает приехавший из Ташкента,
почем в филармонию абонементы,
почем авиабилеты.
и когда волна доходит до берега и стенает,
он своими широкими пятками отступает
и проходит сквозь щель в горе
и выходит справа –
с той стороны, где у вулкана лава,
где у Люси карман с наличкой,
где у меня глухая,
гортанная речь, медленная и сухая.

* * *
и та, что сегодня прощается с миром,
козлёнком истошным стоит у прихода
и ищет могилы, но где та могила
в такое-то время года.
потом разворачивается, рюкзак адидас,
ее переспрашивают: – вас из даст?
служители и прихожане –
в том смысле: что она даст
взамен –
они же южане –
и точно знают, какая цена
положена, если ты вроде цела,
но нет в тебе жизни, одна только боль,
она идет поперёк или вдоль,
и где-то на самой границе,
где стерты фигуры и лица:
вечер, комната, человек в подтяжках,
к окну вплотную приближается собачий вой,
при входе в комнату приколочена растяжка –
красным фломастером написано: я с тобой!