Емельян Марков

Стихотворения

Об авторе: Марков Емельян Александрович (1972, Москва) – поэт, прозаик, драматург. Лауреат Царскосельской художественной премии 2007 г. Автор пяти опубликованных книг прозы, поэтического сборника «Дальняя комната» (2023), выпущенного издательством «Летний сад» в серии «Плавучий мост». За рубежом больше известен своими верлибрами, в России прозой и рифмованными стихами.

Полёт

Все эти джонки с птичьего полета…
Нет, просто листья, влипшие в асфальт.
Я строю из себя пилота,
Летит навстречу окноглазая сова.

Ее зрачки есть быт, видавший виды,
Знававший беспощадный переплет.
На звонкий дождь в октябрьские иды
Приходится мой пеший перелет.

Совы крыло, а может, это веко, –
Перекрывает пасмурный обзор:
Пожитки бедственного человека,
Его опущенный к пожиткам взор.

Вот он – летит, и вовсе не играет,
Не представляется ни асом, ни орлом.
Он вместе с листьями сырыми догорает,
Ведя велосипед в металлолом.

Новоселье

Я расселяю боль по весям,
Селю ее по городам.
Я как белье ее развесил,
Ее за грошик не продам.

Хотя мне дорог медный грошик,
Прибыток от копейки в две,
На занавесочках горошек
И крашенная в сурик дверь.

Мне дорог тот белесый сурик,
Он в кракелюре, как портрет.
Газету дядя Коля курит,
Как лещ он сладко закоптел.

В полуслучайный еду город,
Чтоб поселить в нем ту же боль,
Она напоминает голод,
Огнистый, как желтофиоль.

Пускай он там живет в прохладе,
Пьет лепестками светотень,
Я выйду в барственном халате
За умозрительный плетень.

Мне трудно будет возвращаться,
Мне трудно будет навещать
То, что болезненное счастье
Дает всамделишным вещам.

Бросок

Я в предвкушении полета,
Как коршун, грустью напоен.
Источник олимпийский спорта
К преодолению препон

Дает издревле направленье;
Но лопнуло терпение камней,
Они как будто на колени
Упали, обратясь ко мне.

Лечу не я, мной камень брошен,
Бросали так отец и дед.
С тановится на взмахе больше
В нем притяжения к звезде.

* * *
Вхожу в палитру на прощанье
И обвыкаюсь вдругоряд.
Так слово учат с легким тщаньем,
И краски помокру горят.

Вода огонь такой питает,
Как масло языки лампад.
Открытый цвет – открыта тайна,
И настежь ветви в листопад.

* * *
Стук сердца камень точит
На поворот руля,
Пусть поворот отсрочен:
Зимой молчит Илья.

Вода готова кстати,
Чтоб причаститься льдом,
Со страстию без страсти
Готов к морозу дом.

Мороз как гость заходит,
Хотя уже не гость,
Ему предтеча – холод.
Полна калины гроздь

Полупрозрачной кровью,
Челомкнула забор.
Натертою морковью
Запах валежный бор.

Снег обметал как сахар
Валежник и забор,
И чище примесь страха,
Что детский до сих пор.

Речная Юдифь

Как кожа черная без лака
Стояла средь огней река.
А небо – близко, словно арка,
И в камне арка так легка.

В ней дышится легко: триумфом
Дышать по-своему легко.
Стоит Юдифь над смуглым трупом
Как арка, смотрит далеко.

Девичьих рук не испугался
Зачем-то властный Олоферн.
Огни сменились, не погаснув,
Сменился эстафетой цвет.

Цвета в мече не отразились,
Суровой оставалась сталь.
Огни как будто прослезились,
Но воздух только суше стал.

* * *
Заложу экспоната страницу,
Сел египетский рядом писец.
Под него хорошо бы подстричься,
Чтобы слышать состройку сердец.

Есть хранилище, есть пирамида,
В ней предметы как надо лежат,
Крылья черные правит Исида
Над песком золотым бывших жатв.

Мне в песках этих можно остаться,
Разрешение я получил;
Но должна сохраняться острастка,
Чтоб в глазах оживали лучи.

Зимний квартал

Огни сидят, а те привстали,
Чтоб посмотреть на новый снег.
Нет больше африк и австралий,
А есть неровный первый след.

Как будто тот ходить учился,
Который шел по целине.
Нет ничего, нет даже чисел,
Лишь тонкий снег теперь в цене.

Он тонок, как платок пуховый,
И так же под рукой горяч.
Огни молчат цветастым хором,
И спит в них, ярких, черный грач.

Еще, еще, еще хоть слово.
Какое слово здесь к селу?
Оно одно достойно соло,
Его кварталу посулю.

* * *
Добрый стук сердечной мышцы
В заглушенной глубине.
Когда бьется, оно мыслит,
Ткется кровный гобелен

Человеческих узоров,
Исторических причуд,
И обходит пульс дозором
Грани внутренних запруд.

Этот мир на глади выткан,
Золотая нижет нить.
Чтобы каждый с темой свыкся,
Что-то можно заменить,

Важен сам сюжет… Неважен
Для узора даже он.
Гобелен под утро влажен,
Как земля в саду тяжел.

Был в саду высокий ливень,
Так и гобелен высок.
Грозди вытканной калины
Пропитал соленый сок.

Урочище

Певучие кусты, речистая река,
Она по щиколотку, как волна морская.
Песчанистый покатый перекат,
Обзор стал будто широкоэкранным.

Пошире занавес давал охват
После журнала перед славным фильмом,
В проектор поступала сила ватт,
Игра актеров обрастала мифом.

Так прошлого открылся окаем,
В нем да и нет просторно сочетались.
С кем из знакомых как бы незнаком,
С тем обменялись яркими чертами.

Потом в таком смешении живем,
Живем как можем, так живем и можем,
Нас широкоэкранный мир живьем
Забрал, и камни речка гложет.

* * *
Души горячечный ребенок
К груди целительно прижат.
А сзади что? Большой пожар?
Нет, просто леса чуткий рокот.

Ребенка этого не сбыть,
Не сплавить, будто ствол сосновый;
Он поправляется, но снова
Болезнь переменяет быт:

Где встал комод, кровать стояла,
На месте кресла – круглый стол,
В лесу переместился ствол
И высветился солнцем ало.

* * *
Я помню привкус марганцовки,
Он был присущ сухой листве,
Стальной воде, любой концовке,
Цветам на каменной плите.

* * *
Ступаю под окрестный лай,
Шаг ночью лаем задается,
Развешан мглой по веткам май,
Скрепляют пухлый воздух доски.
Да, есть в похолоданье ритм,
Он отпускает мысли птицу,
Она по-птичьи говорит,
Ей птичий сон вот-вот приснится.
В ветвистом лоне соловей
Недвижим, голосом порхает.
Собачья шерсть пера теплей,
Перу же – едкая прохлада.
И масло мятное течет,
По капле в уши затекает.
Собака у земли – молчок,
Как мотылек на дне стакана.

Буква

Чертеж бледнеет вертикали
Мечтой монтажной высоты.
С каркаса облака стекали,
И лоб как облако остыл.

Его запястье не согрело,
Хоть горяча в запястье кровь.
Огнем беспламенным горела
Над стройкой буква испокон.

Она темно плелась в запястье
И проступала как пятно,
В словарном пряталась запасе,
Чтоб выбежать вперед потом.

Как молоком, писались строчки,
Неявно живопись цвела,
Над пламенем держалась срочно
И оставалась так цела.

Так пахнет свежий бородинский,
Как этот побуревший лист,
Так проступает Боратынский
И постигается Капнист.