Ольга Пахомова­-Скрипалёва

Стихотворения

Об авторе: Родилась и живёт в Москве. Окончила редакционно-издательский факультет Московского полиграфического института им. Ивана Фёдорова. Стихи, публицистика, проза публиковались в журналах «Литературная учёба», «Кукумбер», «Дружба Народов», «Интерпоэзия», «Наука и религия», в альманахах: «Каштановый дом», «Королевство ДеТвориния», «Самое время», «45-я параллель» и др. Автор пяти книг. Член Союза писателей Москвы.

* * *
И вновь меня апрель томит и будоражит.
Когда, казалось бы, пожизненна зима, –
Вдруг тёплый дух жилья, и нет его дороже,
от нежности такой почти сбежишь с ума
в распахнутом пальто – в худой лесок у школы,
где талая земля вздыхает под ногой,
где дивный старый мир исхаживал пешком ты
и воспевал его, озябший и нагой,
где так наглядна жизнь с уроком на природе, –
ерошил нам вихры лелейный ветерок…
От детства уезжать? Куда? Чего бы ради?
Как ни румян и свеж чужой страны пирог…
Но память вдруг нажмёт на клавишу прощанья,
и вздрогнут струны лет, и загудят, как ЛЭП…
И есть ли путь назад, когда стоишь с вещами
и пахнет даровых страданий чёрствый хлеб?

* * *
Нет одиночества! –
Все, кто ушёл,
умер, уехал, растаял, –
чуть подтянули часов ремешок –
о, невесомость святая! –
да и остались в сердечном дворце –
в первопрестольном застолье
и в недосказанном слове-сырце,
в песни горчащем настое…
Есть одиночество!
Письма, звонки,
просьбы ночной ненарочность
перебирают мои позвонки,
пробуют лестью на прочность…
Нет, дорогие химеры, молчок,
гнаться за мною не смейте!
Нет одиночества! –
Есть тупичок
с выходом
тайным
в бессмертье.

* * *
Я погружаюсь в Человека,
как в книгу с горьким ароматом
остывшей памяти.
Лови-ка,
душа, письмо с чужим романом…
Читаю и о Нём, и снова
Его прочту за главкой главку –
пугающая сила слова
меня пришпилит на булавку
к альбому в бархатной оправе,
введёт в судьбу – под кожу глянца,
я стану Им и буду вправе
по ветви рода прогуляться…
Пойду след в след за Ним, сутулясь,
заветной улицей вдоль дома.
В окне – Она сидит на стуле,
склонясь над ликами альбома…
Я здесь оставлю лишь закладку,
не в силах видеть кухню эту
и скатерти узор-заплатку,
и в недрах вазочки конфету.
Он сам взглянул бы и отпрянул,
пройдя сквозь арки фоторамок,
сникая на глазах и прямо
старея из-за трещин-ранок,
чтоб только, взглядом задевая
портрет в стекле с отбитым краем,
не сожалеть Ей о трамвае,
в котором Он ошибся раем…

* * *
Прижмись щекою к сентябрю,
к его неглаженой сорочке,
скажи ему «благодарю»
за пару к строчке,
за ситец неба, что стократ
воспет поэтом,
за то, что лучшей из наград
нам будет вёдро бабьим летом.
Ночная свежесть полотна,
под ним скупая тайна тела…
Но что бы осень ни надела, –
душа её обнажена.
Жнивьё под солнцем – чесуча,
шифон тумана над рекою…
Живи сегодня, здесь, сейчас,
прижавшись к сентябрю щекою.

* * *
Ещё не все деревья голы,
День гаснет с треском, как свеча.
Стоят прозрачные погоды
По предписанию врача.
Для глаз блаженство и лекарство,
Душе – предчувствие пинка…
Есть виртуозное коварство
В цветах осеннего венка.
Трава нанизывает листья
И маркирует реквизит…
О, как в любой искусной лести
Изнанка подлости сквозит!
И прах не скроешь за нарядом
И дрожь в зажатом бубенце, –
Так намагниченные взглядом
Иголки звякают в сенце…
Сбежать бы с этого урока
На довоенное кино,
Где нам проектора сорока
Трещит, что белое черно,
И – к прежней осени-мотовке,
Что расплетает ленты рельс
На той трамвайной остановке,
Где дождь ушёл в последний рейс,
Где на углу – ларёк бессонный
С витриной, выцветшей от слёз,
Где невесомый, в ночь несомый
Стихает благовест колёс…

* * *
Снег парит, едва касаясь лица,
а вчера меня кропил – или сёк? –
и в парении – такая ленца,
словно долог его путь и высок.
Там, в раздумье высоты клубовой
синева продышит прорубь-купель
и сквозь сито над моей головой
претворяется в снежинки капель.
Тельце капли, протянувшейся вниз,
превратится в белый остов цветка,
и кристаллики начнут свой наниз
на ресницы и на камку платка.
А над темечком – заветная синь,
а у сердца – снеговой мотылёк,
что летит на жар и путь недалёк –
кто растаял, тот уже и спасён.