Борис Бобылев

Колея Елены Благининой

Елена Александровна Благинина родилась в начале 20 века в Орловской области в семье железнодорожного служащего. Дед её был священником и преподавал в церковном училище. Она тоже собиралась стать сельской учительницей, но с переездом в Москву избирает себе писательское поприще. И приходит в литературу в самом начале 20 годов прошлого века. Это время – одно из самых интересных в русской поэзии. На фоне голодной, развороченной, выжженной гражданской войной страны происходит настоящее цветение слова. Людей, особенно молодое поколение отличает необыкновенная жажда творчества, горение духа. В 1921 году восемнадцатилетняя студентка педагогического института Елена Благинина публикует свое стихотворение в сборнике «Начало» и становится членом Курского союза поэтов. Мир засиял такими красками, таким торжеством… Блок, Брюсов, Белый, Пастернак, Асеев, Ахматова, Цветаева, Есенин, Маяковский – поэты, которые до вступления моего в кружок были мне совершенно неизвестны, – вспоминала Благинина. В следующем уже году она поступает в созданный Валерием Брюсовым Высший литературно-художественный институт (ВЛХИ). «Однокашниками» Благининой по ВХЛИ (на разных потоках и в разные годы) были Павел Васильев, Варлам Шаламов, Юрий Домбровский, Даниил Андреев, Макжан Жумабаев, Михаил Светлов, её будущий муж Георгий Оболдуев, замечательный поэт.
Расхожие стереотипы, в основе которых лежит наша общая привычка упрощать, сводить необыкновенные, из ряда вон выходящие явления к элементарным схемам и ярлыкам, мешала разглядеть гений Благининой при ее жизни. Но и сегодня инерция восприятия ее творчества как не вполне серьезного, лишенного подлинной глубины явления, место которому разве что в детском саду и самых первых классах школы, мешает понять все величие и цветущую сложность ее поэзии. Елена Александровна пишет в своих «Воспоминаниях»: «С тоскливым недоумением я выслушивала разговоры о том, что почему-де не пишу настоящих стихов, зачем впала в детство, зачем не работаю над монументальными вещами. Мне казалось, более того – я была уверена, что делаю настоящие и никак не могла уразуметь, в чем же собственно. разница, ибо никогда не насиловала себя, работая над стихами для детей».
В ряде ее стихотворений внешняя простота выражения скрывает за собой второй, символический план. Весьма характерным в этом отношении является стихотворение «Колея», которое включалось Благининой не только в ее детские книжки, но и в один из двух ее «взрослых» поэтических сборников – «Складень» (1973).

На первый взгляд здесь все до элементарности просто: обычная пейзажная зарисовка родной природы, душевные, простые слова, образы понятные любому ребенку. Однако, если вглядеться в эту водную глубину, за ней открывается бездонный смысл, при этом утрачиваются границы между «здесь»» и «везде», «сейчас и всегда», между небом и землей, временем и вечностью. Колея у Благининой становится образом жизненного пути, имеющего небесное и земное измерение, приобретает значение символа. Начинается стихотворение с предлога над, уводящего наш взгляд в высоту, заканчивается словом глубока. Высота и глубина оказываются взаимообратимыми. Важность этой ассоциации подчеркивается и перекличкой стеной высокой хлеба – так эта пропасть глубока. Вертикальное измерение в стихотворении сменяется горизонтальным, являя скрытый образ креста: с неба мы спускаемся на землю и вновь уходим в него, пройдя свой земной путь.
Два поэтических сборника Благининой – «Окна в сад» (1966) и «Складень»(1973), вышедшие при ее жизни, не замечены критикой, но были „замечены“ цензурой: ряд стихотворений в них подвергся сокращению. Книга „Окна в сад“ овеяна атмосферой мифа. „Окна“ – это границы между сказкой и явью, между тем, что было и есть, и тем, что пребудет вечно.
Большую роль здесь играют мотивы сказки об Аленушке и Иванушке.

О чем это стихотворение? Здесь биографические мотивы (младший любимый брат Благининой Миша, „Михрютка“ гибнет в войну: старшая сестра, «Алёнушка“, не в силах ему помочь, вырвать из когтей смерти“), но личная трагедия, преображенная и возвышенная стихом, приобретает черты всенародного реквиема. Это ясно звучит в цикле „Война“, и, особенно обнаженно и пронзительно, – в стихотворении, которое могло бы стать эмоциональной и смысловой доминантой темы, но было публиковано гораздо позже (1989 г.):А война могла бы и не быть! / А жена могла бы и не выть! / А невеста жениха не ждать! / А младенец сиротой не стать! // Божья матерь на крик не кричать! / Ангел смерти Азраил – молчать, / В огненные трубы не трубить! // А война могла бы и не быть!;
Возникает, варьируясь и переливаясь столь характерный для Серебряного века мотив обратимости, взаимопроникновения поэзии и действительности, где не только стихи выступают отражением реальности, но и сама реальность становится метафорой поэзии.
Благинина была хорошо знакома с Анной Ахматовой, которая прекрасно понимала масштаб личности и дарования Благининой, относилась к ней как к равной. Памяти Ахматовой посвящено одно из неопубликованных при жизни Елены Александровны стихотворений – Anno Domini (лат.: В лето Господне, т. е. в … году от Рождества Христова). В стихах Благининой, как взрослых, так и детских получает отражение ее криптохристианство – скрытое исповедание христианской, православной веры в условиях богоборческого государства.
Как уже сказано, художественно совершенные, изысканные стихотворения из поэтических сборников Благининой не замечались, игнорировались критикой. При этом некоторые ключевые стихотворения, заключавшие в себе слишком очевидную связь с христианской традицией, не пропускались в печать бдительными цензорами. К числу таких стихотворений относится «Дурочка», исключенная из сборника „Складень“.
Недаром бдительная цензура «встала на дыбы»! В этом стихотворении необычно все до шока: и рифмо-ритменный строй раешного стиха, и прихотливые интонации (от плясового речитатива до причитания и плача) и, конечно, далекая от всех принятых в советской литературе канонов тема – изображение юродивой, да еще в сочувственном ключе. Та, кого все считают «дурочкой», оказывается умнее всего окружающего, закосневшего в безбожном быте духовно омертвелого мира. Она молится за обидчиков: «Господи, милостивый, вот беда-то, /Не обессудь! Ведь они ребята». Более того, она чувствует себя виновной, ответственной за них, неразумных, не ведающих, что творят. «Может, и я за них виновата?» Ее плач – не от обиды, как это может показаться при поверхностном восприятии. Плач юродивой сродни плачу Богородицы о погибающей, забывшей Бога Руси.
Не думающими о других, не любящими «ближнего своего», подлинно безумными выступают в стихотворении Благининой не только озорники-ребята, но и те, кто оставил на дороге колючую проволоку, и те, кто равнодушно проходили мимо этого «жгута», способного поранить каждого, а особенно – детей, стариков, слепых; и те, кто громко хлопают дверью, нарушая покой окружающих; и те, кто глумятся над убогой, возвышая себя над ней: «Что с неё возьмёшь?/Идиотка!» ; и те, кто заменяет телевизором общение с ближним и Божьим миром, живьем замуровывая себя в каменных клетках многоэтажных домов: «Солнце пало на этажи…К телевизорам все ушли»…
В пятой строфе стихотворения возникает мотив родственности «дурочки» с птицами. Достаточно прозрачна ассоциация, связанная с изображением в православной иконографии Духа Святого в виде голубя.
Вновь тема родства героини Благининой с птицами возникает в последних двух строках стихотворения, где раешный стих с его плясовой, юродивой окраской сменяется строгим ритмом и серьезной, возвышенной, торжественной интонацией: Только дурочка на скамье/ Среди птиц, как в родной семье.
В статье «Опровержение на критики и замечания на собственные сочинения» А.С. Пушкин писал: «Альфиери изучал итальянский язык на флорентинском базаре: не худо нам иногда прислушиваться к московским просвирням. Они говорят удивительно чистым и правильным языком».
Елена Александровна Благинина вышла из той же среды, из которых выходили московские просвирни. Ее речь – чисто русская по своим истокам – в то же время, вбирает в себя и живительную церковно-славянскую языковую традицию, усвоенную с детства, в глубоко православной семье. Вкупе с блестящим стиховедческим образованием и необыкновенной природной талантливостью поэтессы, обладавшей редким чувством языка и ритма, это позволило ей встать в один ряд с самыми выдающимися маcтерами слова.
Cплав народной речи, пушкинских традиций «нагой простоты», изысканных образов и виртуозной версификационной техники русского модерна делает стихи Елены Александровны Благининой уникальной. В ее лирике встречаются Золотой и Серебряный век русской поэзии.

Примечание:
Иеродьякон Нафанаил (проф. Бобылев Борис Геннадьевич) – к. фил. н., д. пед. н. Родился в 1950 г. в Хабаровске. Окончил филологический факультет Алма-Атинского университета и Белогорскую духовную семинарию. Автор более 200 научных трудов, значительную часть которых посвящена анализу художественного текста.