Мартин Хайдеггер

Из опыта мышления

От переводчика:
Много необычного и необычайного в биографии и личности Мартина Хайдеггера. Необычно и то, что философ всю жизнь писал стихи, оставив в рукописях более пятисот текстов, своего рода стихомышлений. Предлагаем читателю один небольшой поэтический цикл 1947 года и несколько стихотворений из других циклов.

Прогуливаясь под высокими елями…

Весы и дорога,
молва и мосток –
в едином теченье.

Иди и потрогай
вопросов исток –
единой тропинки воленье.

* * *
Когда свет раннего утра
тихо возрастает над горами…

Омраченность мира никогда не достигает
света Бытия.

Для богов мы приходим слишком поздно,
а для Бытия – слишком рано. Человек –
начатая его поэма.

Идущий к звезде…

Мыслить – значит ограничиться мыслью,
которая когда-то словно звезда
стояла на небе вселенной.

* * *
Когда флюгер возле окна хижины
поет о надвигающейся грозе…

Если мужество мышления приходит к нам
из требований Бытия, тогда успешно
развивается язык самой судьбы.

Покуда мы, имея вещь перед глазами и в сердце,
вслушиваемся в слово, мышление идет на лад.

Немногие достаточно опытны, чтобы
различать предмет науки и дело мышления.

Если бы у мышления уже имелся злющий враг,
а не всего лишь оппонент, с делом мышления
обстояло бы много благоприятнее.

* * *
Когда над разорванным дождевым небом
внезапно вспыхивает солнечный луч
поверх угрюмости лугового пастбища…

Не мы приходим к мыслям.
Они приходят к нам.

Это и есть уместная пора разговора.
Появляется настроение для дружеского размышления.
В нем не подчеркивается противоположное мнение,
равно не терпит оно и уступчивого согласия.
Мышление остается суровым на ветру вопроса.

В ходе такого общения кое-кто сумел бы, быть может,
стать подмастерьем в ремесле мышления.
С тем чтобы однажды внезапно стать мастером.

* * *
Когда в начале лета на лугу
прячутся одиночные цветущие нарциссы,
а горные розы светятся под кленами…

Роскошь простоты.

Лишь образ хранит лицо.
Но образ покоится в стихотворении.

Разве удалось бы пробудить к бодрости того,
кто неизменно избегает печали?

Боль дарует свою целящую силу там,
где мы её даже не предполагаем.

* * *
Когда ветер, стремительно переместившись,
уже ворчит в балках хижины, а погода
становится досадливо угрюмой…

Три опасности угрожают мышлению.

Добрая и потому целящая опасность –
соседство с поющим поэтом.

Злая и потому острейшая опасность –
само мышление. Ему следует мыслить супротив
самого себя, что удается весьма редко.

Скверная и потому путано-скрытная опасность –
философствование.

* * *
Когда летним днем бабочка опускается на цветок
и, сложив крылья, покачивается вместе с ним
на луговом ветру…

Всё мужество души – отклик на требовательную
прелесть Бытия, которое сосредотачивает
наше мышление на игру мира.

В мышлении всякая вещь одинока и медлительно-тиха.

В долготерпении процветает великодушие.

Кто благородно мыслит, тот и ошибается благородно.

* * *
Когда в ночной тишине горный ручей рассказывает
о своих низверженьях со скальных утесов…

Древнейшее древности подходит к нашему мышлению
позади нас и все же к нам.

Поэтому держится мышление за прибытие бывшего,
будучи воспоминанием.

Быть давним значит: вовремя останавливаться там,
где уникальная мысль пути мышления
вросла в его текстуру.

Отважиться сделать шаг назад, из философии
в мышление бытия, мы сможем,
если станем сведущи в происхождении мышления.

* * *
Когда зимними ночами снежные бури
сотрясают хижину, а по утрам вдруг
открывается ландшафт с тихими-тихими снегами…

Сказ мышления обрел бы покой в своем существе лишь тогда,
когда стал бы неспособен сказывать то,
что должно оставаться безмолвным.

Такое бессилие привело бы мышление
к его истинной природе.

Никогда и ни на каком языке
произнесенное не является сагой сказа.

Но то, что во всякое время является мышлением, –
чье изумление могло бы это исчерпать-измерить?

* * *
Когда ты на склонах высокогорной долины,
а по ним медленно движутся вверх стада,
звеня и перезванивая колокольчиками…

Поэтический характер мышления еще потаён.

Там, где он выказывает себя, он еще долго похож
на утопию полупоэтического разума.

Но мыслящее поэтическое творчество есть
поистине топология Бытия.

Этим она сказывает о местности своей сущности.

* * *
Когда вечерний свет, затерявшись в лесу,
золотит стволы…

Пение и мышление – соседствующие
стволы поэзии.

Они прорастают Бытие
и достигают до его Истины.

Их соотношение позволяет вспомнить,
как поет о деревьях в лесу Гёльдерлин:

«И остаются они друг другу неизвестными,
покуда стоят,
эти соседствующие стволы-племена».

* * *
Гудят леса.
Ручьи стремятся.
Утесы длятся.
Шепчет дождь.

Поля нас ждут.
Чисты колодцы.
Ветра живут.
Молитвы вождь.

Из других циклов

Знаки
(2-я редакция)

Чем навязчивее калькуляторы,
тем расточительнее общество.

Чем реже мыслители,
тем одиночее поэты.

Чем бедственнее пророки –
предчувствующие в далях
спасительные знаки –

тем сокровеннее
идущий к концу мир.

Сочинению стихов сопутствует мышление

Чуть заметны рук поклоны,
знак к письму в приюте слога,
чтоб найти поля и склоны,
где пейзаж «ошибки Бога».

* * *
О, если бы стоять нам чистыми ночами,
свободно в Бытия саду ветвясь;
открыты ветру, мы бы в нем молчали,
вдруг обретя со всем единством связь.

* * *
Со-единство:
вслушиваюсь
в великолепия полную Ночь.
Ухо избрало тебя,
шелест
Бытия.

Мысли

Про думанье
забудь.
Разве не была звезда
когда-то прежде,
что стала прояснять твой путь,
чтобы сказаться в слове сём;
оставь раздумье Господу,
ведь сочинитель – Он:
всего, что мы несём
тишайше и в благой надежде.

Стихотворение свободы

Будьте поэтами Бытия!
Вы скудеете в свободе,
стерегущей сущее,
коему вы благодарно принадлежите.
Даря себе волю, сущее
становится Бытиём,
и оба суть Одно.
И это единственное,
что избавляет их от разделенности
чистотой избегания статусов и запасов.
Ведь Одно, не знающее двоицы,
изначально соединяет
Всё, что разделено.
Будем поэтами,
чтобы Бытиё
осторожно исцеляло нас
милосердием нежным.

* * *
Даже Бог – и он прежде,
чем кто-либо –
опережаем Бытиём,
которое само –
лишь отзвук игры
Забвения.

Смерть

Смерть – бытия высотный кряж
вселенского стихотворенья.
Смерть – то спасительный паденья раж:
то тяжесть наша ухает в ущелье:
вознесена в ту высоту покоя,
где чистота звезды земной – рекою.

К рисунку Анри Матисса

О ритм разгадки благородной шири
сколь велико твоё лицо
сплетенное столь затаенно
из чистого полета
потом в ритм цуга
конечно же дороги
внезапностью ущелья.
Он видел
даль вблизи,
он радовался ей.

Тембр тишины

Сонм света, сон ветра, просека молчания,
порог перед падением, сгущенность чаянья,
празднество лучей, свечение:
ожидание, оставленность, эха тление.

Примечание:
Николай Болдырев – философ, поэт, переводчик. Живет на Урале.