Андрей Коровин – Ольга Подъёмщикова

«Что бог соединил – люди не разлучат…»

(Переписка длиною в жизнь)

Андрей Юрьевич Коровин (р. 1971) – поэт, прозаик, организатор культурных проектов. Родился в Тульской области возле Ясной Поляны. Автор 18 поэтических книг (включая издания книжных художников В. Гоппе и А. Лаврухина), изданных в России и Польше: «Снебапад» (2016), «кымбер бымбер» (2018), «Голодное ухо» (2019), «Калимэра» (2021), «Кузнечики счастья» (2024), «Шестое чу» (2025) и других. Стихи переведены на 16 языков (английский, маратхи, немецкий, португальский и др.), опубликованы в российских и иностранных поэтических антологиях. Со спектаклями и поэзоконцертами по своим стихам выступал во многих городах России и за границей. Основатель и многолетний организатор Международного литературного фестиваля им. М.А. Волошина и литературного салона в Музее-театре «Булгаковский Дом». С 1990-го по 1996-й год был возлюбленным и мужем Ольги Подъёмщиковой.

Ольга Николаевна Подъёмщикова (1961-2000) родилась в Туле 3 августа 1961 г. в дворянской семье. Окончила ТГПИ им. Л.Н. Толстого, работала экскурсоводом в Музее-заповеднике Л.Н. Толстого «Ясная Поляна», журналистом в районных, областных, центральных газетах и журналах, на радио и телевидении. Награждена журналистской премией им. Глеба Успенского. В конце советской эпохи, будучи беременной, добровольно поехала в Сибирь, в г. Зима Иркутской области, вслед за сосланным туда возлюбленным, поэтом и журналистом Сергеем Белозёровым (1948-2002), за что получила среди коллег титул «последняя декабристка». Там же родила дочку, которая тяжело болела и умерла в десятилетнем возрасте. С 1990-го по 1996-й год Ольга была возлюбленной, а затем женой молодого поэта и журналиста Андрея Коровина. Трагически погибла на пожаре (при невыясненных обстоятельствах) в ночь с 5 на 6 октября 2000 года под Тулой. После её гибели в Туле издана книга стихов «…Явись мне отблеском мгновенным» (2001). Посмертно опубликованы подборки стихотворений в журналах «Новый мир», «Фома», «Этажи» и многих других. В 2021 году в Москве издана книга О. Подъёмщиковой и С. Белозёрова «Зима: повесть, письма, стихотворения. Воспоминания». Судьбам О. Подъёмщиковой, С. Белозёрова и А. Коровина посвящён поэтический спектакль «Любовь без парашюта» (инсц. – Н. Дунаева, реж. – А. Куликова), который идёт на театральных площадках Москвы и других городов России. В 2025 году исполняется 25 лет со дня гибели Ольги Подъёмщиковой. В Москве и Туле прошли памятные вечера, посвящённые Ольге.

Ольга Подъёмщикова
* * *

Я люблю тебя так,
словно пробил последний мой час.
И могу не успеть
рассказать, как мы встретились в мире,
как столетья назад
взяли за руки ангелы нас
и столетья спустя
эти руки нам соединили.

С Древа Жизни посыпались яблоки.
Осень в раю.
Пахнет тленом и горечью.
Леты теченье застыло.
На одном берегу
я едва прошептала – люблю.
На другом берегу
пронеслось, словно эхо, – любила.

Андрей Коровин
* * *

Я люблю тебя – в августе, в качестве сна,
В удивленье стоящую на табурете
Или в тамбурном вальсе пустого окна
В изложении нот, не гостивших на свете.

Это Моцарт играет, а скрипка поёт
В изложении нот из дождей и сплетений.
За окошком – то солнце, то дождик идёт,
Но от снов никогда нам не будет спасенья.

То ли в поезде едешь ты, то ли в метро,
То ли выйдешь на станции, то ли проедешь.
То ли в лёгонькой курточке, то ли в пальто.
И больными стихами томишься и бредишь.

Я люблю тебя – в августе, в качестве сна.
В тот вагон, как безумный, хочу я вернуться.
Но его не найти мне уже никогда.
Даже если однажды сумею проснуться…

О. П.: * * *

А ты помнишь, помнишь Ялту, Старый Крым,
Феодосию, причалы и печали,
как дороги нам удачи обещали
и как радостно мы доверяли им?

Ах, веселье – нет спасенья, кутерьма!
Мы шутили всё смелей и солонее.
…На рассвете снег под окнами синеет,
и от этого вот-вот сойду с ума.

Нас разводят поезда и города.
Не любовники мы, не друзья, не братья…
Жаркий август, не кончаются объятья.
Из метелей не вернуться нам туда.

А. К.: * * *

всё было впервые – любовь и подводные гроты
мы плавали голыми помнишь как те обормоты
и море не чёрным казалось а серым и синим
и рыбу-иглу я рукою поймал а потом отпустил

мы были морскими мы были земными мы были
мы плыли навстречу судьбе и закату мы плыли
мы камешки клали в карманы чтоб снова вернуться
мы звёзды читали пытаясь до них дотянуться

и сладкая соль застывала на выжженной коже
в то лето мы были с тобой неслучайно похожи
мы словно остались в том лете на береге Леты
русалка морская и мальчик лежат неодеты

О. П.: Песенка

Старый Крым, Старый Крым,
ты приснился нам двоим –
там на рынке – ветры в кринке,
белый домик, бедный Грин.

Позади – степной простор
и дороги древних гор,
рушники и тюбетейки –
их загадочный узор.

Старый Крым, Старый Крым,
твой мотив неповторим –
голос скрипки, скрип калитки,
запах старых терпких вин.

Старый Крым, Старый Крым,
где кочевий древних дым.
Добрым словом, давним зовом
ты приснился нам двоим.

А. К.: * * *

позволь мне помнить забывая
и всё забыв не позабыть
как ты – весёлая живая
плыла по морю во всю прыть

как мы в Крыму жердели ели
из бочки черпали вино
и как сливались на постели
наверно сгинувшей давно

как небо рассекали мыши
ночные стражи тишины
и ветки падали на крышу
как объявление войны

все звуки шорохи и страхи –
всего лишь ёжики в кустах
и копошились зодиаки
на низких крымских небесах

и так бессмертно было это
документальное кино
земное ялтинское лето
ночное низкое окно

О. П.: * * *

Огни кораблей и бессонница, запахи моря.
Хромая, спустился закат по спине Аю-Дага
туда, где скитаются души, с забвением споря,
где сказано всё, что не знают перо и бумага.

Огни кораблей – вы глаза моей давней печали.
Души властелины – кому вы мигаете странно?
Вдыхаю, как пёс, этот воздух ночной на причале,
скитаюсь без дома, без пристани и – беспрестанно.

Волна по-собачьи крадётся лизнуть тебе руку.
Огни кораблей – будто звёзд умирающих пламя.
И всё, что люблю в этой жизни – ветра, и разлуку,
и запах прибоя, и тёмную рябь под ногами.

А. К.: Прощание в Коктебеле

я всё сохраню – и любовь и печаль
и запах и солнечный ветер
и старый морской коктебельский причал
которых нет больше на свете

и брызги морские и соль и песок
и наш Карадаг на закате
и тот поцелуй виноградный как сок
и слово короткое хватит

и дерево пуделем лающим ввысь
взлетевшее над Коктебелем
и нашу короткую долгую жизнь
которую мы не разделим

О. П.: * * *

Неужто здесь, в необжитом раю,
где даже яблоко таит угрозу,
не знать друг друга и, скрывая слёзы,
вновь замирать у рая на краю?

Чтоб не обидеть Господа и власть
Его не обратить себе на горе.
А там – дельфины рассекают море,
спят звери, наигравшиеся всласть…

Мы станем смертны? – Суета и дым.
Бессмертье мы теперь найдём друг в друге.
И полетим, соприкасая руки,
над Витебском – игрушечным, родным.

А. К.: Концерт для луга со скрипкой и моей любимой

Нас потеряли. Был какой-то день.
Июнь-июль. Цветенье луговое.
Звенели травы по-над головою.
И солнце не отбрасывало тень.

В траве вели обычные дела
созданья Божьи – муравьи, стрекозы.
Мы пребывали в солнечном наркозе,
и ты зачем-то сарафан сняла.

Кузнечики играли нам прелюд
зелёного пронзительного скерцо.
И стало ясно: никуда не деться –
сейчас земные грозы расцветут.

Ты вся была – земная нагота,
круговращенье сердца луговое.
И я проник в тебя – чтоб стать тобою.
И ты мне отвечала: да! да-а… да-а-а!!!…

…нас не нашли. Мы стали там ручьём,
зелёным лугом, облаком мы стали.
Мы так с тобой, любимая, устали,
что до сих пор из чаши смерти пьём.

О. П.: Письмо

Любимый мой, давай пытаться жить
и хлебом Божьей милости питаться,
как птицы возноситься, и метаться,
и кров искать, чтоб снова гнёзда вить.

Давай мы будем тихи и добры,
как дети – к кошкам, к душам нашим нищим.
Давай построим дом на пепелище,
забыв дни наших скорбей и борьбы.

Не будь судьёй, и палачом не будь.
О милости прошу и снисхожденьи.
Во ад высокомерным нисхожденьем
мы сделали счастливый этот путь.

Позволь, чтобы умершее моё
дитя неотделимо было смертью.
Под сердцем выносила я её,
и мёртвую – опять ношу под сердцем.

Прости за то, что я – живая боль.
Что дочь свою я называю нашей.
Что ты моих страданий выпил чашу,
что хлеб для нас давно – полынь и соль.

Пойми, что мы с тобой теперь одно
больное и измученное сердце.
Ни рельсами, ни вёрстами, ни смертью
теперь нам разлучиться не дано.

Ведь надо жить – такие, брат, дела.
Не осуждать ни словом и ни взглядом.
Ты только знай, что я не умерла
лишь потому, что ты остался рядом.

А. К. : * * *

с тех пор так много счастья утекло
что патиной подёрнулось стекло
где мы с тобой – две птицы – трепетали
у низкого и пыльного окна
где улица как музыка видна
мы петь давно с тобою перестали

скажи мне кто из наших в том раю
я в осени оснеженной стою
в том октябре что стал твоей пропиской
твой дом теперь тебе и мне чужой
лишь домовой что мается душой
мне в этом доме нынче самый близкий

нам по утрам в окно звонил звонарь
качался мутно за окном фонарь
и ты спросонья открывала ставни
в халатике поверх ночного сна
и дом скрипел как старая сосна
как будто бы навеки был поставлен

О. П.: * * *

Не смущайся своей нелюбовью – в ней столько тепла,
будто я птичье лёгкое тело в ладони взяла.
И разлука – как праздник. Светло и безгрешно любя,
к людям, к Богу, к другим – навсегда отпускаю тебя.

Не смущайся своей нелюбовью – я счастлива в ней.
В ней светла тишина, ночь нежна и закаты длинней.
Я дарю тебе этот покой и свободу – до звёзд.
Будет счастлива та, для которой ты ясен и прост.

Не смотри же мне вслед, не смущайся и радость не прячь.
Обожгусь о твой взгляд – как ты холоден, как ты горяч.
Весть благую услышь – что светло и безгрешно любя,
в эту высь, в эту жизнь навсегда отпускаю тебя.

А. К.: * * *

подъезжаем к Серпухову что ли
за окном и в памяти – туман
двадцать с лишним лет как нету Оли
до сих пор известьем этим пьян

на Оке – осенние мурашки
те же ивы плачут над водой
где живёт душа твоя бедняжка
меченая смертною бедой

не довольно на миру проститься
(в плаванье пустились мы вдвоём)
канувшая огненной жар-птицей
в голубой небесный окоём

с кем поёшь ты в облаке певунья
чьи перебираешь имена
умница красавица и лгунья
первая бессмертная жена

О. П.: * * *

И был у меня муж.
И был у меня друг.
И было родство душ.
И было тепло рук.

И был у меня дом,
а в доме всегда тишь.
И были цветы в нём,
котёнок, щенок, чиж.

И в доме жила дочь,
и дом был к ней так добр.
И даже когда ночь,
нестрашным был мой дом.

В том доме всегда свет
и детская воркотня.
В том доме меня нет –
пойди, поищи меня.

И там, где был муж, – мрак,
и там, где был друг, – враг,
и там, где был дом, – дым,
и я улечу с ним.

А. К.: Снебапад

кто был из нас кто не был виноват
теперь не важно небо стало выше
и яблоневый нынче снебапад

чердак скрипит и дождь стучит по крыше

вся жизнь твоя артхаусный обман
богема революция и ссылка
как я мальчишкой был тобою пьян

стучат иди тебе с небес посылка

спасибо за свободу через край
за неуют семейного уюта
за обитаемый а не лубочный рай

за жизнь и за любовь без парашюта

всё спорили с тобой о небесах
в стихах статьях и музыке неспетой
речь облетает как листва в лесах

мороз уже не стой в дверях раздетой

О. П.: Детская железная дорога

Говорили, мстили, обижали,
друг от друга ночью уезжали,
возвращались, каялись, мирились,
и – расстались. И – угомонились.

Вот и всё. Мы строже и мудрее.
Детская дорога – громыхает.
И, склонившись, мы сидим над нею:
поезд мчится, семафор мигает.

Мы играем в прошлое, а в прошлом
маленьким всё стало и хорошим.
И не страшно нам с судьбой играть.
Только – врозь придётся умирать.

И, как пуля, вдруг пробьёт насквозь
моё сердце это слово – врозь.

Паровоз не дышит в тупике.
Я стою со свечкою в руке.

А. К.: * * *

помнишь соль кидали через плечо
чтобы насмерть не разругаться
а потом ругались так горячо
что могли навек разорваться

помнишь как гитару рвали из рук
ты споёшь я тут же тебе отвечу
помнишь тех друзей неширокий круг
куда днём и ночью мы шли на встречу

помнишь жизнь короткую как свою
и пока я помню тебя ты длишься

ты всё реже снишься в своём раю
ты всё реже и реже снишься