Александр Рязанцев

Сломить четвёртую стену

Александр Правиков, «Бульдог судьбы». – М.: Синяя гора, 2024. – 114 с.

Попроси меня выбрать какое-то одно слово, характеризующее поэзию Александра Правикова, скажу: гуманизм. То есть, интерес к человеку. Любовь к человеку. Вера в человека. В XXI веке, когда цинизм становится привычной, защитной реакцией на проявления реальности, такое отношение автора к жизни кажется практически дерзостью – что, впрочем, нужно ставить в упрёк не поэту, а тому времени, в котором он, как и все мы, живём. И в этом есть что-то от классической русской традиции,
где литература – не просто эстетика или набор хорошо зарифмованных
строк, а нравственный выбор.
Правиковский гуманизм отмечает и Елена Севрюгина, которая пишет: «Завидовать смиренно перестаём, потому что видим человека с обострённым чувством справедливости. Он как будто пишет о себе, но следит за тем, чтобы всем другим что-то досталось.

По факту, к этому можно добавить и очевидную религиозность автора, учившегося не только в Литературном институте им. А.М. Горького, но и в Православном Свято-Тихоновском гуманитарном университете. Во всех его стихах, как лучших, так и не самых удачных, чувствуется большой духовный опыт, понимание, на котором строится глубинный оптимизм. Это не значит, что автор не чувствует тревоги – ещё как чувствует, особенно в последние непредсказуемые годы, и не стесняется писать об этих чувствах. Но даже когда кажется, что вокруг только тьма, во глубине души осознаёшь – всё пройдёт, и это тоже. То, что страшит, не вечно. Потому не стоит бояться.

У эти стихов есть обратная сторона – я бы её назвал трикстерской. Напомню, что трикстер – архетипический образ мифологии, маргинальный посредник между мирами, намеренно разрушающий границы привычного. Это вечный провокатор, чья роль – встряхивать закостеневшие системы, привнося в каждое новое пространство опыт предыдущих миров, в которых он побывал. По факту, Александр Правиков этим и занимается – его стихи далеко не всегда такие серьёзные и взвешенные, какими они могут показаться благодаря приведённым выше фрагментам.
Во многих своих стихотворениях Правиков демонстрирует свою характерную манеру – резкое столкновение языковых регистров, которое скорее раздражает, чем убеждает. Когда среди классических образов («ведьма», «Овидий») внезапно появляется грубоватое «Чо, правда?»,
из-за чего возникает ощущение не органичного синтеза, а нарочитого эпатажа.
Со временем такой приём, когда только начинаешь читать сборник, претендует на свежесть, но затем начинает восприниматься как шаблон: читатель уже заранее ждёт, что возвышенный фрагмент будет намеренно «испорчен» сниженной лексикой.
Впрочем, словесные игры у Правикова удаются. И ему даже удаётся ломать четвёртую стену – например, в этом стихотворении:

В последнем четверостишии автор ломает четвёртую стену, напрямую обращаясь к читателю: он говорит с середины страницы книги, как будто «изнутри» текста. Тем самым он превращает стихотворение в рассказчика, а себя – в персонажа. То есть, стихотворение начинает разговаривать с читателем. И книга буквально оживает.
В этом можно увидеть часть более широкой тенденции: стихотворение всё чаще становится гипертекстом – границы между автором, текстом и читателем размываются, стены ломаются, поэтические высказывания обретают голос, а сами авторы оказываются героями собственных стихов.
В качестве примера, демонстрирующего ту же тенденцию, что и творчество Александра Правикова, можно привести стихотворение Екатерины Спиридоновой, где исчезающее «я» – как лирическое, так и буква – обращается не только к воображаемому собеседнику внутри текста, но и напрямую к читателю.

Вопросы «Если исчезну – кто спросит?» и «кто вспомнит мой звук и мой след?» звучат как попытка удержать связь с внешним миром. Потерянная буква осознаёт своё собственное исчезновение и становится не просто образом, а целым, самостоятельным персонажем. Автор говорит от имени того, кто исчез, и тем самым нарушает границу между текстом и читателем. Мы видим, как буква, ставшая персонажем, а вместе с ней и всё стихотворение превращаются в живое существо – рассказчика, след, голос. Так же делает и Правиков. Такая поэзия вписывается в более широкую тенденцию современной поэзии: стихотворение становится гипертекстом, оживает, выходит за рамки собственного тела, а сам автор – уже не просто творец, но и герой внутри своего же текста. Стихотворение начинает говорить само, изнутри себя – напрямую к тому, кто его читает.
Разрушая границы между автором, текстом и читателем, Правиков создаёт не просто стихотворение, а диалог, в котором голос поэта становится одновременно внутренним и внешним, личным и универсальным. Эта двусмысленность и многоголосие отражают саму природу современной поэзии – она больше не стремится к однородности или идеальной чистоте, а включает в себя разнородность, напряжённость и даже конфликт стилей и смыслов.

Примечание:
Александр Рязанцев – прозаик, журналист, литературный критик. Член Союза журналистов Москвы. Публикации в периодических изданиях: «Юность», «Традиции&Авангард», «Урал», «Звезда», «Литературная газета», «Литературная Россия», «Независимая газета – Ex Libris», «Учительская газета» и др. Лауреат Всероссийского молодёжного литературного конкурса им. А.Л. Чижевского (2024). Живёт в Москве.