Журнал поэзии
«Плавучий мост»
№ 4(42)-2025
Герман Власов
Три мини-рецензии
(Г. Медведев, И. Волгин, А. Дмитриев)
Григорий Медведев, Ночной редактор. – М.: Издательство «Наш современник», 2024.
Новые стихи Григория Медведева сродни черное-белым скупым фотоснимкам, какие лаконично и безжалостно высвечивает теплая память. Четкая оптика фоторужья фиксирует картинку: один выстрел – один кадр (вот с рифмой из Рыжего):
Первомай, мужики усатые
транспаранты несут, плакаты, и
я сижу на плечах отца.
Я не видел картины целостной,
только время в меня прицелилось,
прислонившись к стекляшке цейсовской,
и пустило заряд свинца.
Нет, не дрогнуло, не промазало,
деловито затвором лязгнуло
и погнало вперед в непролазные
дебри будущего – до конца.
Черно-белая фотография,
мемуар такой без заглавия…
И не знаю, насколько вправе я
говорить от того лица.
Или:
коробом, обитым спрохвала
обиходным и неэфемерным
рубероидом двухслойным для тепла.
Восемьдесят – наступал – девятый
надлежащий год от Рождества,
мрачноватый и шероховатый,
как плита ограды ПО-2.
Это все осталось черно-белым.
Дальше кадр засвечен — прочерк, мгла.
Снова вспышка: первым оробелым
бледно-желтым роза зацвела
(лепестки теперь уже нечетки,
но мерцают тускло изнутри).
А потом на быстрой перемотке
августы мелькнут и сентябри.
Розе снится тот ее, в шесть соток,
сад неувядающий, и к ней,
как живой, пощебетать-поцокать
прежний прилетает соловей.
А вот еще из работы фотографа – причем, автор описывает фотографирующуюся пару, где женщина оказывается слепой (как не вспомнить слепого у Ходасевича):
их соглядатай, едва ли не соучастник, –
остановившись невдалеке, пока
ракурс он ищет за пару минут до заката.
Голову чуть повыше, еще, еще.
Сам поправляет чахлую ветвь сирени.
Сразу понятно: профи работает, а она
так ему улыбается, так в этот миг красива. <…>
Свет на лицо ей падает, на плечо,
свет уходящий, и удлиняет тени.
Этот старик, слепая его жена,
и ничего не зависит от объектива.
Итак, в книге много говорящих памятных деталей, эпизодов детства, детской топонимики. Простые, но узнаваемые перечисления словно бы ткут узор, знак. Это и сменившиеся названия улиц города детства и теперешняя работа ночным редактором, который правит темный слог набело, и удивление собственной старательности оттого, что в который раз жестким малярным валиком/ нужно в который раз/ мне проводить по маленьким/ трещинкам и прогалинкам,/ еле заметным для глаз.
В книге есть военные стихи (отмечу Из Фроста), есть пейзажная и философская лирика, но, наверно, наиболее удаются стихи, где наряду с вопросом к читателю есть подробное описание сцены. В конечном счете, что такое жизнь – каждый отвечает за себя:
и очередь жить подошла
по списку, лежащему с края
покрытого пылью стола.
Вот участь, ее не избегнешь,
коль вызван и веком несом,
и в собственной памяти блекнешь
быстрей, чем предутренний сон.
Успеешь ли крохотным мелом
своё начертать на доске,
пока осыпается белым
он прахом в отвыкшей руке?
Страница с готовым ответом –
в незапертом классе пустом
на пыльном и солнцем нагретом
учительском столике том.
Игорь Волгин, Прикосновенный запас: Cтихи разных лет. – М.: «Русский ПЕН-центр», 2025.
Довольно объемная книга включает в себя избранное из написанного за более, чем двадцать пять лет. Точнее, Игорь Волгин сам признается, что, следуя максиме Межирова «До тридцати поэтом быть почетно…» – в свои тридцать лет он переключился на историческую прозу, преимущественно книги о Достоевском. То есть, перед читателем здесь два корпуса текстов – новые стихи появились уже в новом веке, а именно в начале 10-х годов. Нечто подобное произошло с Алексеем Цветковым, умолкнувшим в 80-е и вновь расписавшимся уже в 2003-м году. В книге «Прикосновенный запас» 6 тематических разделов, в последнем из которых собраны ранние стихи. Таким образом, в книге перемешаны разные стихи, с отдельными пометами – из 20-го и 21-го веков. Отличаются ли новые стихи от стихов ранних? Скорее, оба корпуса текстов отличает интонация, с какой автор произносит – она узнаваема. С другой стороны, новые стихи – подведение итогов, это обретенные смыслы, выявление главного – того, чем стоит дорожить:
Что там гремело за станцией Лось
ночью сегодня?
Видимо, снова не задалось
лето Господне.
Видимо, сроки подходят уже
крайние вроде.
Что, человек, у тебя на душе,
то и в природе.
…Там, за рекою, дымят лопухи,
меркнут Стожары.
Скоро столицу за наши грехи
выжгут пожары. <…>
Что же нам делать спасения для,
порознь и свально,
если горит под ногами земля,
то есть – буквально.
Если не выручит даже и газ
из преисподней,
ибо опять отступилось от нас
лето Господне.
Это написано в 21-м веке, а вот для сравнения стихи ранние:
сверкнул огонь – и сад мой озарился.
И я подумал: «Если я умру,
зачем на белый свет я появился?».
…Шумел мой сад – тяжелые плоды
влекло с дерев, и словно бы к истокам
стремились струи тёмные воды,
задушенно хрипя, по водостокам.
Я не знавал такого отродясь!
Но прошлое, представшее воочью,
внушало мысль, что некто, осердясь,
меня прибрать задумал этой ночью.
Под стон дубов, что гнулись на ветру,
под гром небес, взывающих к расплате,
я так подумал: «Если я умру,
то это будет очень даже кстати…» <…>
Сползал туман с очнувшихся берёз,
стекали капли с листьев бересклета,
и запах роз, осилив запах гроз,
казалось, мир сулил нам в это лето.
– Дыши, – шумели ели, – и скажи,
что, в общем, нет причин для беспокойства
и что на состояние души
влияют атмосферные расстройства!
– Всё это так, – твердил я, – это так –
опять тверды разверзшиеся тверди!
Но эта ночь, но молнии, но мрак,
но эти мысли странные – о смерти…
Вообще, Волгин внимателен к деталям – по ним воссоздаешь историю. Это и город Пермь (бывший Молотов) в годы эвакуации, и Москва и москвичи, рывшие окопы полного профиля. Это имена, названия улиц, топонимика. Волгин внимателен к лексике:
…В начале было не Слово,
а клип и видеоряд.
И еще многое, что вошло в нашу повседневную речь в новейшее время – Гугл, Яндекс, Ай-Ти, Искусственный интеллект, шахидка в метро и невольный призыв заглушить внешний шум и поток рекламы:
Дуй за заначкой.
Или еще перечти перед сном
«Даму с собачкой».
И все же, память сохраняет черты близких, воскрешая их в нескольких строках:
что ведать мне довелось.
И прошлое, как на мине,
споткнувшись, подорвалось.
И даже цветку алоэ,
врачующему от ран,
невмочь исцелить былое
токсичное, как уран.
Но память постичь стремится,
что временем сожжено.
И, словно слепая птица,
стучится в моё окно.
В книге есть два посвящения ушедшим поэтам – Евгению Евтушенко и Бахыту Кенжееву. Есть стихи шуточные – в духе песенок-бержеретов Сологуба. А вот неожиданное и не самое характерное – не привязанное к истории или карте, но сотканное из стихии сна – легкое и удивительное:
Я вверх взглянул, от ужаса дрожа:
прекрасным утром, раннею весною
на уровне восьмого этажа
ты стекла тёрла тряпкою цветною!
Я закричал: – Себя побереги!
Как ты могла? Что скажет тетя Лиза?! –
Но ты в ответ: – Ах, это пустяки! –
и тихо оттолкнулась от карниза.
И, ангельски спускаясь с высоты,
ты перешла в надменное паренье,
как бы явив ту истину, что ты
воистину небесное творенье.
Ты поправляла шпильки в волосах,
досадливо придерживала платье…
И понял я: круженье в небесах
обычнейшее, в сущности, занятье!
А ты парила, облаку под стать,
и, излучая слабое сиянье,
– Летать, – смеялась, – надобно летать –
в нормальное вернуться состоянье!..
Андрей Дмитриев, Иноземец: стихотворения /; Мин-во культуры Алт. края, Алт. краев. универс. науч. б-ка им. В. Я. Шишкова. – Барнаул; Новосибирск : Типография «Экселент», 2024. – 160 с.
Стихи Андрея Дмитриева, уроженца г. Доброполье Донецкой области Светлана Кекова прозорливо называет Записками крещёного Одиссея. И, в самом деле, в книге множество пересечений с эпосом греческого рапсода – через странствия, скитания герой встречает Навсикаю, Палладу, Полифема, Тиресия… Это еще и Троянская война, которая нескончаема, а потому в день прощания с Итакой ребенок машет кораблю незапятанной панамкой:
за бутылкою «Метаксы»
выясняли, что имеем…
А теперь – поздняк метаться.
Не окликнет Навсикая:
«Иноземец, калимера!»
Рок сбоит, не просекая
стихотворного размера.
Чтобы смерть отрезок трудный
от финала отличала,
теплоход «Иван Поддубный»
заберёт тебя с причала.
…А когда не вспомнит старость,
кто притих в тщедушном теле, –
расскажи, собака Аргус,
кем я был на самом деле.
Или (отметим трогательное отношение автора к собакам – им, по меньшей мере, посвящено три текста):
Узнавай отверженный квартал.
Утренний трамвай до Станкостроя
гулко, как хорей, прогрохотал.
Как теперь встречают на Итаке?
Хмурая хозяйка у плиты.
Голос ошарашенной собаки:
«Ты Никто?! Конечно, это ты!»
А вот неожиданные пересечения уже с Данте, где в шахтерском городке всё запущено, но зато капустные ряды – само барокко,
а горняцкая среда – сама тактичность. И где Вергилий – седой шахтер:
воспевая лаву и транспортёр,
лишь мужскою рифмою обходясь.
Горнякам знаком ядовитый газ
и взрывная взвесь распирает грудь.
Я хотел бы с ними нащупать лаз,
ускользнуть отсюда – куда‑нибудь.
И когда всё станет огнем гореть,
их чумазый ангел проявит прыть –
на поверхность где‑то поднимут клеть:
…и цветёт боярышник, так и быть!
Замечу еще, что мотив странствий в истории или историях, которые повторяются, – напряженный нерв книги. Лирический герой в поисках своего я или дома, в круговороте странствий, где всё уже проходил; где жуткий вокзальный киоск, Горловка и Краматорск… Кажется, есть только остановки в пути, где:
баня с хозяйственным мылом.
То есть вот так – ничего.
Повеселее, чем было.
То есть придется опять
в заахеронтские дали
в шлепанцах банных ступать
(типа античных сандалий).
Но что, если разные истории или картины мира сталкиваются, идут враждой друг на друга и уже:
обозначив её черты.
Мнемозина с гвардейской лентой.
Участившийся пульс тщеты.
Это песня о пуле-дуре.
Это вечность поёт с листа.
Это витязь в тигровой шкуре
откликается с блокпоста.
Это Бог – не судья, а тренер,
Он вписался за наш район.
Позывные «Цыган» и «Север».
Обретённая связь времён.
В этой местности после боя
сломит ногу незваный чёрт.
Но пронзительно пахнет хвоя
и блаженствует Славкурорт.
В книге есть и тщательно прописанная лирика, но есть и дорожные (вещие) сны, где герой из иноземца на минуту становится очарованным странником:
На созвездиях шапки горят.
Снится в поезде – собственно поезд.
Беспорядочен зрительный ряд.
Все курсируют шатко и валко.
Чертыханья на каждом шагу.
И на каждом шагу перепалка.
Я опять перед кем‑то в долгу. <…>
Ускользает от сонного взгляда –
странным образом – самая суть…
Наконец‑то приходит кто надо…
А тогда не пытайся уснуть.
Потому что рассветным ознобом,
обязательной резью в глазах,
ослепительным знаком особым –
оттесняются трепет и страх.
Различишь за окном, озирая
захолустный пейзаж поутру, –
розоватые прорези рая
в промелькнувшем сосновом бору.
«Ты не дрейфь, очарованный странник!
Не жалей, – говорит, – ни о чём».
Как сиятелен стал подстаканник,
позлащённый прицельным лучом!
Примечание:
Герман Власов – поэт, переводчик, редактор. Живёт в Москве.