Журнальное обозрение

Вера Калмыкова

Внутренние темы русской поэзии

Статья 4. Яблоки простые и не очень

Воровать – грешно. Да и неприлично. Поэтому воровать я не стану, а честно скажу: идея не моя или, во всяком случае, не совсем моя. Навеяна она докладом Анны Яненко «Отражение учения о Таинстве Евхаристии в раннем творчестве Мандельштама (на примере стихотворения “Евхаристия”)» на совсем недавних XII Мандельштамовских чтениях в РРГУ. Докладчица отметила, что герой её исследования, перепутав или намеренно контаминировав (как ему свойственно, замечу в скобках) почти все слагаемые церковного обряда, в стихе «Взят в руки целый мир, как яблоко простое» ничего не придумал, не контаминировал и не напутал, а сделал ясную отсылку к конкретной иконе, прославленной в начале XX в.
Меня это стихотворение буквально преследует, ничего не могу поделать, вот и в предыдущем обзоре о нём говорилось. А может… может, не меня одну? И вообще не меня?.. Может, существует такой специальный яблочный мотив в русской поэзии, а я, как одно из её зеркал, его отражаю, только и всего?..
О том, что Мандельштам, используя тот или иной вербальный образ, очень часто имел в виду определённый визуальный, исследователи знают давно. Другое дело – ты поди догадайся, под какой строкой прячется картина, да поди её найди. Неудивительно, что и об этом случае речь, насколько мне известно, в науке доселе не велась. Проверить просто – поисковиком.
Да, есть такая икона. Иногда её называют «Богородица с яблочком». Прославлена в 1911 г. в связи с чудом исцеления девочки в Ростове Великом. О чём императору Николаю II было своевременно доложено. Последовали дальнейшие чудеса, зафиксированные в истории Церкви. Выглядит икона так. Божья Матерь в венце (Царица Небесная) изображена сидящей со сложенными в молитве руками. На коленях у Неё Младенец, в правой, дальней от зрителя, ручке Его – действительно яблоко. С листочком или двумя. Только что с ветки.
Простое яблоко. Не стилизованный земной шар, а обычный плод.
Стихотворение написано в 1915 г., и как ни крути, получается, что Осип Мандельштам о ростовской иконе знал – хотя на вопросы от кого, когда, при каких обстоятельствах и др. ответов у нас (пока?) нет. Знал – и точка. В стихе определение «простое» выделено по правилам русского синтаксиса, т.е. самим порядком слов.
А ещё у нас есть Борис Пастернак с «Рождественской звездой» (1947) и традиционным новогодне-рождественским убранством: «Весь трепет затепленных свечек, все цепи, / Все великолепье цветной мишуры… / …Все злей и свирепей дул ветер из степи… / …Все яблоки, все золотые шары».
Но вот ситихотворение Алисы Кашириной (“Prosõdia”, 18.10.2025) с прямым ответом Пастернаку (не считая Ахматовой, чей интертекст к нашей теме отношения не имеет) в стихотворении «Январь двадцать пятого». Там все связи, которые в стихотворениях других поэтов тоже, как мы увидим, обозначатся более или менее явно, прописаны электронным по электронному: «Зимой паровозы ползут на звезду… / Они проползают застывший ночлег, / Где к форме-платформе прилип человек… / Он схрумкал задолго до этой поры / Все яблоки, все золотые шары, / И все, что посеял, построил, / Опало с ресниц мишурою… / Во сне – некто теплый и сильный / Согласье на это дает Рождество, / Но только с условьем: не славить его… / Ну что ж? Паровозы ползут в никуда. / Их морды взрывают созвездия льда. / Они тормозят у перрона, / Где отрок замерзший и сонный / Разлепит опухшие веки и видит: / Звезда!»
Неудивительно, что здесь меня постигло искушение исследовать этот диапазон – от сакрализации обычного плода и возведения его в символ мира (во всех, очевидно, значениях слова) до игрушки на ёлке (до большевистской революции ёлочные яблоки заворачивали в золотую или серебряную фольгу). Ну и потом, я же садовод. И знаю, как все садоводы, одну связанную с этим плодом штуку. В урожайные годы мы все рыдательски рыдаем, ибо девать падающее с древес богатство решительно некуда. Дети требуют каких-то изысканных варений, повидло им банально, а мы с мужем ну сколько можем съесть; знакомые, изготовляющие на дому кальвадос или сидр, одаряемы не только нами, но и другими такими же горемыками. Словом, коллективный стон стоит над старыми яблоневыми садами. Убрать падалицу порой до весны не получается.
Но вот ты выходишь на крыльцо осенним предсумеречьем, а у тебя в траве лежат круглые матовые светильники. Они натурально светятся. Как у них это получается, какая там химия или физика, знать не знаю, но внутренний их свет – данность.
Так что плод простой, но не простой.
И я открыла № 3(41) «Плавучего моста» за 2025 год. И яблоки буквально повалились на меня.
Началось с подборки Е. К.: «Что в тебе живёт и зреет, / наливается животным / или яблоком простым, / рано, поздно ли согреет / бедным пламенем холодным, / обратится в дым» («Притерпеться к зоопарку…»). Тут что важно: насельники зоопарка (из контекста: рак, сомик, слон) наливаются внутренним соком – а на самом деле светом – как это самое яблоко. Как и ты сам, вмещающие в себя и зоопарк, и сад, и всё на свете. Потом что – ничего, но ведь это только как бы, да и стихи про другое.
Продолжилось стихами Анны Арканиной: «так и сидим бездомные разлученные / яблоко в руки падает наш улов / под языком лелеем слова точёные / только не надо видимо больше слов» («лето почти истлело дома кирпичные»). Мне одной кажется, что слова точёные – это тёмненькие косточки совершеннейшей формы, дивно лакированные? У Арканиной, кстати, и тень Сергея Гандлевского мелькнула в связи с облаком-яблоком: «Было вроде кораблика, ялика, / Воробья на пустом гамаке. / Это облако? Нет, это яблоко. / Это азбука в женской руке» (известнейший «Самосуд неожиданной зрелости», где лирический герой через мотив зрелости и сам уподоблен яблоку). Отражена у Арканиной и пора цветения, действительно, если вглядеться в неостановимую подвижность и мелькание лепестков, озноб: «вся из сахара тонкая кость моя / переплыть бы день куда уж там за моря / этот краткий миг майский жук ворчун / и озноба яблоневого чуть-чуть». «Висим, как яблоки, с рожденья / на ветках в предрассветной рже / и в тёмный бред стихотворенья / не помещаемся уже» («Туман ушёл, туман остался…»). Ржа, ржавчина, кстати говоря, это красиво, но нисколько не метафора – достаточно вспомнить, какой вид приобретают листья этого дерева о ту пору, какую автор имел в виду.
У Ярослава Пичугина «…яблоко без червоточин / на ветке, как земная ось, / которое немного тронь – / перемещается в ладонь» («Вот по-сентябрьски входит осень…») оба плана, и бытийный, и бытовой совмещены и непонятно, какой первичен и что из чего вытекает-следует. У Елены Зейферт лирическая героиня – одновременно и дерево, и цвет, и плод: «ты с кем-то здороваешься за руку, я прячу в ракушку ложбинку своего живота, / ты прощаешь всех прежних женщин, я сыплюсь апрельским цветением на бегу, / в дыхании рослых яблонь во рту твоём, словно в саду, словно за пазухой у Христа» («Пеленальщик боится притронуться к моему горлу, я словно вода в броске…»). У Наталии Черных знак горя: «Там яблоки как слёзы под ногами: / не раздавил, так оступился в прах» («Там нет пчелы июньской над ульем…»). У Елизаветы Евстигнеевой метафоризируется известное «Человек, помоги себе сам», после чего новообразованная метафора немедленно реализуется: «Древо, исцели себя само. / …Стряхивает яблоко-монетку / И роняет, стукая об ветку, / Косточку – небесную таблетку» («Продолжение»). У Елены Ковалёвой в восьми строчках сплошные оппозиции: круглое и колюще тонкое, шар и диаметр, небесное и земное, ночное и дневное, торжественное и неловкое и др.: «Мимолётная встреча светил / Над садами, где зреет грушовка, / Над дворами, что держат в горсти / Купы яблонь смешно и неловко, / Вновь напомнит: всё то, что сбылось, / Что прошло через время земное, / Нанизалось на лёгкую ось / Под немеркнущей в полдень луною» («Дневная луна»). Земная ось, проходящая сквозь яблоко (каждое?) – уже может быть названа мотивом.
Не правда ли, просто сверхестетственная тяга к яблочным мотивам?
Но когда бы только «Плавучий мост».
У Юрия Воротнина («Москва», август 2025) в стихотворении «Осенний легкий свет, как дым от папиросы…» лирический герой задаётся вечным, как мир, вопросом: «я жил или не жил?» В пользу жизни говорит память, ощущение пространства, «тугое пламя», горящее внутри. А нежизнь отзывается беспамятством, безверием. Осень вокруг молчит, ответа не даёт. «И, не найдя ответ, не соизмерив сроки, / По листьям, по воде как посуху иду, / И глубока земля, и небеса высоки, / И яблоки горят, как солнышки, в саду». Горят не просто так, а в пользу жизни, становясь самым весомым её аргументом.
У Ирины Захаровой («Москва», октябрь 2025) садовый плод тоже оказывается небесным светилом, только ночным, а не дневным: «Стало чаще в сон меня клонить, / А прилягу – веки не сомкнуть. / Вспомню – дед учил серпом косить. / Накошусь – спины не разогнуть. / Стог до неба – руку протяну / И сорву, как яблоко, звезду. / Дед разок-другой серпом сверкнул / И присел усталый в борозду». Тут ещё много круглого или полукруглого – макушка стога, форма серпа. Снова перед нами целый мир. Звезда-звезда, помнишь Пастернака? Но тут уж и Каширину – тоже?
Для Андрея Полякова (Знамя, № 8 2025) всё, что связано с деревом и плодом, имеет непосредственное касательство к поэтическому творчеству, а братья-поэты прямо уподоблены жукам («Летают братья, братья и жуки…», третье стихотворение из цикла «Августовские графоманы»). Во фрагменте «Сквозь свет к нам тянет медленную ветку / блондинка яблоня – влюблённая соседка – / и мы целуем яблоко в пыли…» следует читать не буквально, здесь пыль, конечно, звёздная, и поцелуй выглядит естественным, а попытка надкусить сочный бочок стала бы святотатством. Далее по тексту следует неявное, без логических подводок, отождествление плодового шара с земным («А в полночь из планеты, из Земли / мы слышим звуки, призрачные звуки»).
В тексте Полякова «Революция» из той же подборки и пыль уже пыль, осенняя, с площадей полуразрушенных городов, и яблоки с грушами вроде тоже равны себе, но само их существование, право быть подвергается сомнению: «Мол, не яблони то и не груши / заблудились в осеннем саду / а какие-то мёртвые души / побывавшие в русском аду». Удивительно, что примерно та же мысль и точно такой же ряд (и даже поэтический приём) применён Станиславом Григорьевым, победителем конкурса «Хижицы 2025», чьи стихи опубликованы в журнале «Prosõdia»: «Появляются люди, редеют стада косуль, / гнутся яблони-груши под спудом тугих плодов. / Человек строит храмы, придумывает богов, / вышивает знамёна, кипит, закаляет сталь…» – где тут фрукты, а где метафора, понять затруднительно, а главное, совершенно не нужно: искусство и действительность в современной поэзии сливаются всё чаще, кивая друг на друга и разлучаться-различаться не желая совершенно.
Восьмой номер «Знамени» за 2025-й тоже имеет некоторый садово-плодовый облик (или привкус?..), ну конечно, август, месяц урожая. Всеволод Константинов предчувствует, как в ржавой бочке скоро сгорит его лето – «Смородиновые ветки / Крыжовниковые ветки / Грушевые ветки / Яблоневые ветки». Такой вот способ измерить свою жизнь – срезанными ветвями. Чему мы удивляемся, древесные метафоры на все случаи жизни в русской поэзии – среди самых распространённых. И в последних строках: «(Ветки приходится сгибать руками / Иначе не умещаются)» слышится иное: не умещается и прожитая жизнь в прошедшем времени, трамбовать приходится её, прессовать.
Драматизм как бы специально усиливается от поэта к поэту. Стихотворение Владимира Богомякова (Знамя, № 9 2025) начинается с отсылки к трагическому образу мороженых яблок из ставшего песней стихотворения Владимира Высоцкого «Райские яблоки» (1977). «Незнайка приехал, где мёрзлые яблочки», – пишет Богомяков, и дальше возникает ситуация тотального разлада, в котором лирическому герою достаётся только заповедь: «Всегда будь спокоен, как кодекс велит бусидо».
Журнал «Четырёхлистник» (№ 11–12 лето 2025) поместил стихотворение Алексея Зараховича «Рыба Лонь, что живёт под яблоней» (такой породы нет, только линь, так что рыба Лонь приплыла из русского словообразования). Этот текст лучше видеть целиком, со всеми перепутываниями водоёма и сада, низа и верха, лицевой и обратной сторон мироздания:

И вряд ли, хочется заметить, Зарахович подглядел жуков у Полякова (или наоборот) или оба они у Заболоцкого (хотя «Лодейников» и «Осень» навечно среди интертекстов, узаконенных в отечественной словесности). Тут всё-таки напрашивается мысль о естественной природной связи явлений, которую каждый поэт передаёт с помощью индивидуальных орудийных метафор. В другом случае у Зараховича яблони – свидетели и, быть может, даже судьи человеческой жизни: «Нас яблони видят / Мы яблоки в сумках несём / Никто не обидел / Никто не обидит потом» («Утренней службы свет восковой влажен…»).
Такие вот почки-семечки, дорогие читатели. И русский модернизм, и Рождество, и солнце-звёзды, да вдобавок на осях, и рыба, и человечья жизнь, и монетка, и таблетка, и слеза… Чего не хватишься, всё есть (разве что кроме птиц, а вот это интересно, что образ молчаливый такой). Богатый плод, ничего не скажешь. насыщенный коннотациями, как витаминами – укрепляет обмен поэтических веществ.

Примечание:
Вера Калмыкова род. в Москве (1967). Филолог, искусствовед, к. филол. н., член Союза писателей г. Москвы. Автор исследований по истории литературы и изобразительного искусства. Публикации стихотворений, критических статей, публицистики в журналах «Аврора», «Вопросы литературы», «Гостиная», «Дружба народов», «Звезда», «Литературная учёба», «Нева», «Октябрь», «Перископ», «Сибирские огни», «Урал» и др. Постоянный автор ПМ.