Вадим Седов

Стихотворения

Об авторе: Вадим Седов родился в 1961 году. Живёт в Москве. По образованию – инженер-механик. Пишет с середины 80-х годов. Стихи публиковались в журналах и альманахах «Homo legens», «Аврора», «Белый ворон», «Новая реальность», «Новый журнал», и др. Автор книги «33 стихотворения и одна маленькая поэма» (Москва, «Стеклограф», 2021).

* * *
По верхам промелькал и себя исчерпал,
не заметив потери отряда –
и уже человек сторонится зеркал,
уклоняясь от встречного взгляда,

словно там, в амальгаме, непрошеный гость
из запретного сумрака выйдя,
на мгновенье замрёт, проницая насквозь,
и себе ужаснётся, увидя.

Проявляется снимок

Там варенье варили из чистой брусники,
из узких сиреневых слив с серебристым налётом,
из айвы золотистой,
как солнце тех стран, где она вызревала.

За покрытым клеёнкой столом
на прозрачной веранде собирались обширным семейством.
И антоновки тонкие ломтики в чай нарезали,
предпочтя покупному лимону.

Где теперь те чаёвники, те сладкоежки,
что в прежнем своём Катуаре
за покрытым клеёнкой столом
о своём, о былом ворковали,

о на время оставленных Брянских,
Стрелецких, Ямских и Песчаных,
о давнишних знакомцах –
ремесленных, цеховых и торговых мещанах?

Спохватились, что долго в гостях,
и отплыли на лодке Харона в иные хоромы.
и осенний огонь заплясал
на древесных костях обветшавшего дома.

* * *
А было так: осенний потусторонний свет
московских воскресений восьмидесятых лет:
мы – пара и не пара (кой чёрт нас повязал?)
с пустынного бульвара заходим в кинозал.

Безвременья приметы, ветшания следы.
Последние билеты в последние ряды.
И свет неслышно гаснет, и вот совсем темно,
и наступает праздник, и крутится кино.

Вампиры и сластёны, красавцы экстра-класс –
великие актёры, играющие нас
как смертники за краем, как люди за бортом.
Мы тоже их сыграем когда-нибудь потом,

когда наступит завтра, на первый тонкий лёд
из стен кинотеатра иная жизнь шагнёт,
шагнёт – и не отнимет грядущих ясных лет
под песню, что отныне нам туда дороги нет.

Взгляни на этот город, заждавшийся зимы,
на этот вечный холод, в котором жили мы.
Прохладные широты, прохладные умы.
Арбатские Ворота, Крылатские Холмы.

В потоках звёздной пыли, кружении планет
мы были, были, были – теперь нас больше нет.
Мы пара и не пара грядущих ясных лет.
Узнай в конце бульвара знакомый силуэт,

припомни эти строки, воскресни и замри.
В назначенные сроки погаснут фонари.
Снега Москву накроют, наврут календари.
Прозрачный целлулоид, гори, гори, гори.

По плоскости экрана галопом промелькнут
комедия и драма за семьдесят минут,
и музыка вне кадра замкнёт видеоряд.
И никакого завтра. И фильм не повторят.

33 1/3

Коммунальная квартира, предвечерний полумрак.
На панели радиолы огонёк таксомоторный.
На пластинке – Робертино, „Уточка и мак“.
За кларнетом и валторной, за кларнетом и валторной –

голос. Он давно сломался, растворился навсегда –
так написано в коротенькой заметке на конверте.
Он теперь – на чёрном диске, и зелёная звезда
освещает первый шаг к ещё не скорой смерти.

В затянувшемся предзимье растопив фонарный лёд,
сладковатое тепло, итальянская эстрада
мировой необратимости урок преподаёт –
призрак проданного смеха, неразменная утрата.

Так крути меня, верти меня в манежной полумгле,
спиритическим сеансом возвращая фильм повторный,
незнакомец Робертино на вертящемся столе
за кларнетом и валторной.

* * *
Мучается, мечется, страдает:
чёрная листва лежит в саду.
Что так долго снег не выпадает
в этом затянувшемся году?

Не спастись, хоть пользуйся, хоть пьянствуй –
без толку лекарства и вино,
разве чтеньем „Дочки капитанской“ –
вот уж где снегов полным-полно.

До сих пор нет-нет, да и приснится,
как в пропавшей без вести Москве
мы в путейской сумрачной больнице
вслух её читали по главе.

Там на всех неведомых маршрутах,
отыскав прорехи в небесах,
на стеклянных звонких парашютах
снежный опускается десант,

и в себе уверен и спокоен,
звуковой барьер преодолев,
вихрем налетает белый воин
сглаживать изломанный рельеф,

заметать заволжские равнины,
выпадать кристаллами воды
на уральских гор собольи спины,
застя свет и занося следы.

Вот и нам бы, след чужой минуя,
целиной пуститься, чтобы мы
жизнь смогли прожить совсем иную
на границе лета и зимы,

и какой бы там ни вышел выбор –
встретить со смирением. Но пусть
вдруг увидим: наконец-то выпал.
Я уже не думал, что дождусь.

Памяти 2024 года

На всех пяти морях свет вздрагивал и гас,
как будто в фонарях горел горчичный газ,
над Трубной и Страстной пространство искривлял,
сочился желтизной и воздух отравлял.

Под лёгкий сапожок шёл беленький снежок.
Шажок, ещё шажок. Ожог, ещё ожог –
без страха не успеть, по снежному шоссе
вышагивала смерть, которой ждали все.

С холщовою сумой, размеривая ход,
растянутой зимой, в тысячедневный год,
по долгому мосту, не прячась людных мест,
входила смерть в Москву, на ярмарку невест,

вдоль арок и колонн, не подымая вежд,
рождая легион беспочвенных надежд
на новые пути, на перемену мест,
немного подкрутив механику небес –

и тьма на мир легла, и полночь на часах.
Соборная игла в шеллачных небесах
чуть дрогнула, и вдруг пошла над головой,
описывая круг бороздкой звуковой,

и развевалась мгла сквозь нараставший звон.
Соборная игла, и этот миллион
ожиданных щедрот, и протяжённый мост
свершали оборот в паноптикуме звёзд.

Точёным каблучком сминая свежий наст,
смерть шла, и ни о чём не спрашивая нас,
среди замёрзших рек завешенных зеркал
выкашивала тех, кто под руку попал.

Кенотаф

Что тут прикажешь? – Такая работа,
в меру пугающий вид эшафота,
сущая мелочь, повапленный гроб.
Ангел пленительный, фрик несусветный,
призрак сомнительный славы посмертной
бродит неслышно вдали от европ.

Тихое имя – не к ярким афишам.
Жизнь такова: ничего не попишем –
не полагается нищему слуг.
Лишь бы вела тебя, к небу толкая,
эта работа, работа такая –
преображение зрения в слух.

Вряд ли героя увидим воочию
краснофигурной аттической ночью,
как он взлетает с венком на рогах,
Пановой флейтой планируя в безднах,
пёстрою лентой шокируя местных,
млея в прелестниц нежных руках.

Кадры вернее: в проезде кургузом
малозначительный служащий музам,
сын нежеланный грошовой луны.
Мимо – трамвай, громыхая костями,
ветер качает фонарь над путями,
мечется тень от стены до стены.

Пляшет, паяц.
И за виттовой пляской
смотрит вполглаза с улыбочкой б…..ой,
плохо скрывая своё торжество,
тьма непролазная.
С этим и нам бы
глянуть – и свет развернуть этой рампы,
глянуть – а в зале и нет никого.

28 января

То ли собрался в родные края,
то ли к иным берегам
зимний воробушек. Птичка моя,
что я с тобой передам?

Пыхает тяжко заводик свечной.
Ломит подтаявший лёд.
Вьюжка-бродяжка за вьюшкой печной
тоненько, долго поёт.

Северный ветер некстати подул.
Выйдет ли это добром?
Зимний воробушек, где твой Катулл,
юноша с бойким пером?

Тесную клетку былых несвобод
верно ли, бросив всерьёз,
крылья ломать о стальной небосвод
с мёрзлою ягодой звёзд?

Считаны пункты в реестре скорбей.
Сетовать, право, грешно.
Где-то в окрестностях Скарборо-Бей
замертво наземь упал воробей.
Видимо, время пришло.

Хореический сонет

Как Афина умерла –
так совиные крыла
оказались впору
обер-прокурору,

так он плюнул, да растёр,
да обновку распростёр,
подымаясь выше –
то-то рады мыши.

На окне цветёт герань,
водка мечется в гортань,
веселятся девки.

Соберётся позже дань
не в крещенскую ёрдань –
в полынью на Невке.

* * *
До нательных крестов и последних рубах,
до тяжёлой воды через край,
дай-то бог заблудившимся в русских снегах
перейти бесконечный февраль.

Безграничную ночь, вдоль которой лихой
человек по метущей пурге
в темноту пробирается с острой клюкой
и калёным ножом в сапоге.

Высоко над обрывом цыганской струны
на былое родство наплевав,
мы сойдёмся. И силы не будут равны.
Но не сила решит, Голиаф.

Обладателю мнимых несметных богатств
бесполезен косматый маскот.
Чей закат навсегда отзвенел и погас,
никогда не увидит восход.

Стала чёрной равнина, и скачет по ней
годовалый диканькинский бес,
золочёные зубы дарёных коней
выбивая на бархат небес.

* * *
Как разлилась по саду благодать.
Не всё воде в осадок выпадать:
немного ветра свежего, и вот –
хрустальной сферой чистый небосвод.

Ты видишь – высоко над головой
висит легчайший шарик голубой.
И кажется сейчас тебе и мне,
что это мы сегодня на Луне,

а там, вдали, в немыслимой дали,
не отрываясь, жители Земли
сквозь сотню тысяч километров тьмы
глядят на нас – такие же, как мы.