Стефания Данилова

Стихотворения

Об авторе: Стефания Данилова – поэт, родилась в 1994 году. Преподаватель Российского университета дружбы народов им. Патриса Лумумбы. Основатель продюсерского центра «Всемпоэзии». Член Клуба писателей Кавказа. Лауреат Всероссийской премии им. Андрея Дементьева (2023) и Всероссийской премии им. М. Ю. Лермонтова (2025). Публикация в журнале «Плавучий мост» – N2–2022.

Акармарство с сухумством

Прозвучать на твоем языке – от нигредо к награде
за умение жить, сны, не ставшие явью, храня.
Вот рождаются стихотворения на колоннаде,
вот Фазиль Искандер неотрывно глядит на меня.
Нет эндурства с чегемством, но есть акармарство с сухумством,
и немного афонства, и даже кындыгства чуть-чуть.
Верно, слово “искать” однокоренное с “искусством”,
и за это тебя я себе никогда не прощу.
Не садится здесь солнце – оно погружается в море,
пусть я стану водой, отразившей кресты и хребты
и твоё окаянное диоскурийское горе,
и по мне забликуют его золотые следы.
Не ко времени ни в феврале зацветающий персик,
ни несущаяся под землёю живая вода.
На твоём языке прозвучу перелётною песней,
Навсегда кочевой.
Навсегда ничего.
Навсегда.

Володарский мост

Предпочитаю Дворцовому Володарский.
Непарадностью, грязеподтеками как родной.
Он меня обратно в себя вытаскивает,
Я иду под ним, и колеса гремят надо мной,
И горят не изумительно-изумрудным
Светофоры, а – как бутылочное стекло,
С жидкостью, бывшей в нём, перестал быть трудным
Чей-то день, время которого истекло.
И не латте, не раф, а из автомата сода.
Из ключицы твоей я, Питер, не из ребра!
Исключительная хрупкость фарфорового завода
Под защитой бетонных стали и серебра.

* * *
Снись мне. Это не просьба. Это приказ.
Снись мне всежанрово, от реализма до хоррора,
Снись мне, как будто ты – автор, а я – рассказ.
Снись мне – пускай высотки вступают хором,
напевая про куклу Машу и пса Дружка.
Про деда Эдика в майке-алкоголичке,
Под шансон вздыхавшего: ох, доля моя тяжка…
Про бабин клавин куриный супчик и блинчики.
Или про то, как ослепительно бел
Становится свет, если бежать к этому дому
Не сворачивая, от ДК Корабел.
Здесь ничего не было по-другому.
Продуктовый Волна – и в море волна, волна.
Значит ли это, что магазин – часть моря?
Железная дорога раскалена.
Ворует меня у тебя, вот и шапка горит на воре.
Сюда не ведёт никакой вокзал.
Здесь все ещё в гору возят баллон с пропаном.
Так вот же какого цвета мои глаза:
Горькая дымка в сейнерах и рапанах.
Там я всегда метр с кепкой и звать никак,
Только к обеду дозваться, и то не быстро.
Я девочка с телецентра, не с маяка,
На семи ветрах мне восьмого закон не писан.
Снись мне, моя звезда у Крымского у моста,
Отчего я тебе так сильно и страшно верю?
Снись мне, из этих снов я тебя создам
И отстрою из хвои и голубиных перьев.

Сулейман

Выбираешь всегда не ты, а наоборот.
Предопределено. Задумано. Суждено.
Не ждала от него каких-то иных высот,
Лишь смотрел бы глазами синими как в кино.
…да какая небесная высь – дворовая грязь.
Ничего, прошептало сердце, перецветут.
Это арабская вязь, не взаимосвязь,
исповедимых путей, маленьких цепких пут.
А когда он впервые заснул на твоих руках,
Миниатюрный султан, белоснежный лев,
Смерть стояла, голубоглазая, в дураках.
Вот тогда ты и стала взрослой, не умерев.

Ответ иноагентке

То ли совесть глаз приоткрыла за столько лет,
Только к Жене-иноагентке пришёл – да, тот самый дед.
Садиться не стал – военная выправка до сих пор.
У меня, говорит, к тебе, Женечка, разговор.
Не могла бы ты, репейная голова,
Не приписывать мне повесточные слова,
Либеральный этот, беспамятный этот бред.
Хоть и мёртвый я, но не сумасшедший дед.
Я не думал, что День Победы через восемьдесят, блин, лет
превратится когда-нибудь в Дни Побед.
Так же, он продолжает, я никак не могу взять в толк,
Почему, когда проходит Бессмертный Полк,
после эти плакаты с нами по мусоркам – как ежи.
Вот зачем выходить-то было вообще, скажи?
Нет, продолжает дед, не все такие, как те, о ком
я сейчас говорю – русским, вами преданным языком.
“Мобик-гробик”. Что ты за поэт такой?
Что у тебя по русскому было в школе? (и делает так рукой).
Да, я знаю, что ты авторка, режиссриса – простите, Даль, Розенталь.
Ты выбирала не СВО, а похайповее фестиваль,
а перед нами выбор и не стоял – и так закалялась сталь.
Мы прожили жизнь. Прекрасную. Не одну.
Мы не ставим наши тяготы вам в вину.
Ни стакана воды не просим, ни гвоздичины, ни рубля.
Но, ребят, как вас носит вами заплёванная земля?
Это было бы хорошо, будь я тобой забыт.
Потому что когда обо мне так пишут, я как будто опять убит.
Не волнуйся, я не стыжу не знающих слова “стыд”.
Вы мне были как внуки – все, без разницы, сколько лет,
маленькие, закутанные в чистый небесный плед.
Но, дорогая Женечка, хорошо, что не я твой дед.
И не мы в Русском музее искали девятый вал.
Ты ничем не обязана мне, конечно.
И ты сделала все, чтобы для тебя я и не существовал.
Ну хоть помнишь о Пришвине – но не помнишь, что он писал.
А на небе белая,
Синяя,
Красная
полоса.
И идёт парад, Вечный Огонь горит и люди несут цветы.
Я не исчезну.
Разве что для таких, как ты.

Хайтарма

Для приморских жителей, кажется, к морю ходить – табу.
Пожилой мужчина в футболке, от пота выцветшей на горбу,
Может, держал бразды правления, но не штурвал,
А смотрит на море так, будто сам его создавал.
Величавая Гюльнара или Дильбер открывает бар
Для одиночек и ресторан для влюблённых пар.
Горделивая петербурженка выбирает себе причал –
Разбитый, как сердце детей, на которых отец кричал.
Хребты гор – эквалайзеры треков, угасающих у воды.
Не бери обратный билет, не пей теплой чачи, не жди ни помощи, ни беды.
Сорви фонарики и гирлянды, убери захмелевший люд –
Вот тогда останется мгла, та, которую я люблю.
Но так спокойно в дыму шашлычном, в шуму телепередач,
И Чёрное море – сурьма для сердца, и не нужно иных удач,
Как возвращаться снова и снова без “нехотя” и “хотя”,
Детский шажок в семимильный шаг превращая шутя, летя.
Шелковица даром, проклятия задарма,
Каждый шаг по этой земле и есть моя хайтарма.

Амёба

Мысль обернётся материей, слово – ложью,
Очи горе возведёт от смартфона Тютчев.
Столько осадков от найденных снова ложек,
Впору упаковать их обратно в тучи.
Ложе, рубаху и хлеб преломи с друзьями,
Ну, раздели, тут дело совсем не в хлебе.
С неба седьмого скажи: ты в помойной яме.
В яме сидишь – пусть думают, что на небе.
Раньше мечтали вырасти космонавтом,
Розы растить во мгле орбитальных станций…
Стать бы любым, кто не деятель и не автор.
Да и не текст, без риска интерпретаций.
Мысль обернётся материей, ложью – слово.
Все эмбрионы – потенциально трупы.
Стать бы амёбой. Туфелькой. Безголово
Плыть в никуда, не думая, молча, тупо.
Чтоб ничего не рано или не поздно.
Движутся псевдоподии ровно, плавно.
Там, наверху, лучи, корабли и звёзды.
Только амеба не знает о том, и славно.

Пуля

Летит, верша излюбленный свой трюк,
от января и до июля,
от Чёрной речки до горы Машук
за веком век одна и та же пуля.
За книгой книга, словно домино,
прокладывает путь-дорогу –
нам не дано создать “Бородино”,
хоть душу выдай дьяволу, хоть Богу.
Замри, эпоха, солнце набекрень,
строке внимая черноокой.
На Лермонтовской станции сирень
белеет, словно парус одинокой.

* * *

Невыразимое ничто
открыло раны глаз огромных.
И не искали мест укромных,
и не скрывались под пальто.
То, может, час, а, может, век
Происходил на том причале.
Светлее пушкинской печали.
Чернее тьмы закрытых век.
Но что-то, плавя провода
прибрежных фонарей, мерцало –
не слишком честное зерцало
их отразившая вода.
Союза не было и нет.
Лишь неотрывно две частицы
читали звезды, что две птицы,
не вылетевшие на свет.
Никто не свят и не согрет,
Парит не сыгранным чёт-нечет.
На непроявленное нечто
Кто вправе наложить запрет?

Площадь Восста…

Из первого лица инфинитивом
Бродить и бредить Площадью Восста..
Быть средним меж туристом и нативом.
Всем отъезжающим занять места,
Спешит за улетевшей крышей домик,
Ткань вечера порвав на бахрому.
Всем провожающим взять в руки томик
Стихов, давно не нужных никому.
В Неве так много невесёлой пены
И страхов тех, кому за шестьдесят.
Так исторически вишнёвы стены
Домов, куда тебя не пригласят.
Инфинитив сменив императивом,
Ты на поребрик у парадной встань,
Не лейтенантом будь, но лейтмотивом
За шагом шаг по Площади Восстань…
Сюжета нить пуская на волокна,
В кленовую траву судьбой ложись,
Подсматривая в питерские окна
С тобою не случившуюся жизнь.