Артём Рагимов

Стихотворения

Об авторе: Артём Рагимов родился в 1992 году в Новосибирске, живёт в Москве. Окончил новосибирский филиал РАНХиГС по специальности «Связи с общественностью», работает редактором в сфере IT. Финалист Всероссийского фестиваля молодой поэзии «Филатов Фест» и литературной премии «Лицей». Лауреат литературной премии партии «Справедливая Россия» и национальной литературной премии «Слово». Артист Московского театра поэтов Влада Маленко.
Публикация в ПМ – № 1(39)-2025.

* * *
На дудке дрозд лабает, словно Летов,
Закат уже по-майски фиолетов…
Отставить снег – я требую грозы!
Какие тучи собирают в Туле –
Пускай трещат и рассыпают пули
По переулкам грязным и косым!

Я зиму прожил тихо и бездарно,
С дубами-чернецами прозябал, но
Не перенял монашеских манер.
Командуй, март, греми! Я жду отмашку,
Наглаживая галстук и рубашку.
Любить – всегда готов, как пионер!

* * *
От Советского информбюро:
немцы разбиты, растоптаны и унижены!
Всё, что разрушили за Днепром,
выстроят нам они же.

Те, что разбросаны по обочинам, –
клевер теперь и сныть.
Больше учить нас никто не хочет
жить и борщи варить!

Крепко держали стальные мётлы мы
пальцами в кровь истёртыми –
очереди пулемётные
больше не ловятся гимнастёрками!

Кончились треугольники – шлём открытки.
Деды и прадеды не порицаемы –
больше не сыщется одесситки,
насмерть замученной полицаями…

Светятся души рабоче-крестьянские,
счастьем наполнены до краёв они!
Наши отечественные и гражданские –
довоёваны.

Стали все братьями во Христе,
с чистого начали все листа.
Вы не ослышались: даже те,
кто не любил Христа!

Реки молочные, каша с морошкою,
звёздами дышит грудь…
В общем, сегодня только хорошее.
Можно передохнуть.

Ночь

Что-то чёрная впрямь холодна вода,
Что-то слишком озяб от лихой езды…
В номера коммунальные, господа!
В номера! Мне достаточно две звезды

И до волчьего часа в окно смотреть,
Как фонарь перекрашивает фасад.
Вспоминая былую не жизнь, а смерть,
Петербург превращается в Ленинград.

В темноте арендованной засыпай,
В леденеющем камне, в чужом гробу.
Только ветер приносит немецкий грай
Да зениток неистовую пальбу.

И метель по-над Зимним кружит-кружит
И дожди выпадают на Летний сад,
И под стук-перестук-перестук копыт
Петербург превращается в Петроград,

Где дворцов и заводов кровавый пакт
На январский сугроб нанесён штыком
И какой-то босяк отбивает такт
По замызганной лестнице башмаком,

Чертыхаясь и кашляя, бормоча:
Просыпайся, пора отдавать должок.
Он царапает дверь остриём ключа –
А рассвет занавеску уже поджёг.

Художник

Заблудиться много где можно на белом свете,
потеряться навеки без карт и путеводителей,
но если вы видите мужика в берете,
значит, вы в Питере.

Кроме этой вещички, несёт он почти наверно
или булку из «Вольчека», или «Избранное» Аронзона –
и что, с_ка, особенно характерно,
независимо от сезона.

Ясно, что есть в Петербурге драма,
заключённая в бронзу и каменные махины,
что-то, что просится сразу в раму,
складывается в картины, –

и поэтому, как художник, что расклеился от простуды,
он шатается с мокрым носом, перебравши сырого ветра,
и подошвой в парадном выписывает этюды,
не снимая берет из фетра.

Умвельт

I
На рассвете со мной говорит трава.
Хорошо, если маленькие слова
Означают большие вещи:

Эту каплю, не выпитую пока,
Или вот перевёрнутого жука –
То есть панцирь его зловещий.

II
Посмотри, говорит, как ручей глубок
И подёрнулся нежной гнильцой грибок,
Мать-и-мачеха машет шапкой.

Только мне остаётся лишь горстка дней,
И секунды кусаются всё больней
С каждым новым движеньем лапкой.

III
Потому-то и, лапки воздев, стою
На шершавом пожухлом её краю.
Неподвижен. Сосредоточен.

Я готов. Приходи же. Я тут. Я вот.
Я почти уже слышу твой сладкий пот.
Я скучаю, хозяйка. Очень.

IV
Подо мной суета, толчея, возня:
Толстых гусениц муравьи казнят,
Мухи делят помёт совиный.

На соседней травинке живёт паук.
Может, ну эту плесень душевных мук
Да явиться к нему с повинной?

V
Ты, наверное, спятил, пылинка, вша.
Ну откуда, скажи, у тебя душа?
В этом тельце не развернуться.

Перестань! Прекрати ерунду нести!
Если только не хочешь на старости
Между всеми прослыть безумцем.

VI
Иногда я раздумья пускаю вспять.
Как сложилось бы всё, окажись опять
Я личинкой, а не имаго?

Я глотал бы не кровь, а берёзы сок,
И засох, забурившись в её висок, –
И когда-нибудь стал бумагой.

* * *
Век двадцать первый куклой ростовой
Стоит на допетровской мостовой,
Округу взглядом трогает соловым:

ТЦ, администрация, шалман…
Ни в драку не полезет, ни в карман –
За шпилькой, за смешком, за грубым словом.

Запутался в родах и падежах,
На старых еле двигался дрожжах –
Но сбросил маску посреди ковида.

Геройствовать желаньем не горит –
Нарцисс и коротышка, лже-Давид –
Он побеждает камнем инвалида.

Шаманы и т. п. на букву ша…
За этим ли по грязи Сиваша
Товарищ Фрунзе гнал красноармейца

И тёзка мой на баррикады лез?
Послать бы всё да перебраться в лес
И жить там наподобие индейца.

* * *
Гаснет лампочка в каюте –
фото у лица.
Написала «Я люблю те…» –
но не до конца.

Даже море твёрже этих слов.

Ветер шумный, как начальник,
ищет паруса
И приносит крики чаек –
злые голоса.

Вот и весь сегодняшний улов.

Заполярная темница,
небо на боку.
Трудно ж было тут носиться
Богу-старику!

Ни души, ни света – как в гробу.

Наливайте из бочонка
горькое вино.
Ну и где же та девчонка?
Впрочем, всё равно.

Расцелую Двинскую губу!

* * *
Читал я и Толстого, и Пешкова,
но человека – родича макаки –
сужу по мощи лап и массе тела.

Меня такому научила школа –
живи, готовясь к неизбежной драке, –
и опыт намекает то и дело:

уроки эти помни, как молитву.
Хотя мы тут не в клетке туалета,
а стало быть имеются нюансы:

отвёртки, выкидухи, финки, бритвы,
баллончики, кастеты, пистолеты –
предметы, не носившиеся в ранце.

Видать, и правда буйным по натуре
любителям решать за школой споры
учителя давали установку,

преподавая нам на физкультуре
науку перепрыгивать заборы
и делать за секунды стометровку.

Немало тех, кто их понять не смог,
теперь в раю или мотают срок!

* * *
Улица звуками бесится, пенится голосами.
Видимо, не отцепится девочка c грязными волосами.
Тянется, как лианы, путаная проводка,
а под кроссовками – адова сковородка.

Слышится запах гари. Странно башку задрав,
женщина в жёлтом сари втюхивает «Майн Кампф».
Здания обветшалые скалятся арматурой.
Раньше такое снилось спящему с температурой.

Ночью в постели мокрой тут наяву привидятся
чёрные россыпи плесени на потолке гостиницы.
Лучше уж небо серое, лужищи, электрички
да золотые рюмочки ледяной «Столички».

* * *
Ещё шевелятся рассудку вопреки
былых обид мучные червяки –
глухие выкормыши дней минувших.

Однажды в эту темень заглянувши,
живут во мне
и наблюдают в выпуклом окне
(немного влажном, нестерпимо карем)
аптеку,
……….магазин,
………………..трамваи –
бессмысленные мутные картинки;
ворочаются друг на друге
в пыли и паутинке.

Я – временем намыливаю руки
и жиром прожитого смазываю их,
но пальцы запускаю в эту грязь,
как будто бы…
……….как будто бы боясь
гораздо больше мёртвых, чем живых.

Оставь обиды, – говорю, – забудь, –
но лезу, лезу, стервеня
душонку свою чёрную:
…………………………меня,
как червяка, легко согнуть.