Вадим Шефнер

«И вернёмся, вернёмся опять…»

Об авторе: Вадим Сергеевич Шефнер: (30 декабря 1914 (12 января 1915), Петроград – 5 января 2002, Санкт-Петербург) – русский советский прозаик, поэт и переводчик, фантаст, журналист, фронтовой корреспондент.

Всю жизнь я пишу стихи, а фантастика ходит где-то рядом с поэзией. Они не антиподы, они родные сестры. Фантастика для меня – это, перефразируя Клаузевица, продолжение поэзии иными средствами. Если вдуматься, то в поэзии и фантастике действуют те же силы и те же законы – только в фантастике они накладываются на более широкие пространственные и временные категории. Но когда я веду речь о фантастике, я подразумеваю под этим словом не так называемую научно-техническую фантастику, а ту фантастику, которая вытекает из понятия «фантазия». Сказочность, странность, возможность творить чудеса, возможность ставить героев в невозможные ситуации – вот что меня привлекает.

Это писатель особенный, драгоценный, простой до святости. Именно подобные существа и создали то явление, что называем мы литературой.

Скромная звезда печали

Странное дело, со временем то, что бросалось в глаза и даже мозолило глаз своей «громокипящей» современностью, то что было постоянно на слуху и на телеэкранах, то что оглушало слух и зренье своей яркостью звука и красок и несомненно было незаурядно, стало микшироваться, отступать в тень нового времени и даже теряться там. Вообще в ландшафте русской поэзии постсоветского времени многое и постоянно меняется. Ландшафт – суть природное явление с постоянным участием в нём человека, событий, даже истории. Это естественный процесс. Идёт смена планов, перспективы, меняется оптика, проступает то, что, казалось бы, стало невидимым, было затуманено, заслонено другими фигурами…Становятся видимыми невидимые «дневные звёзды», их скромный свет достигает нас и отзывается в нас, резонирует с тем сокровенным, вечным и не оскорбляемым, что нас, людей, будет всегда отличать от искусственного интеллекта.
Скромная звезда печали – это поэзия советского поэта Вадима Сергеевича Шефнера. Советского, несмотря на происхождение – дворянское, родословную – немцы и шведы – морские офицеры, воины и первопроходцы (один мыс Шефнера чего стоит!), и как бы некоторую отстранённость от символов советскости ( не воспевал ни великие стройки, не входил в «кабинет рентгеновский мавзолея», не конструировал «нового человека»).
Но биографически он был плоть от плоти советского времени. Биография рабочего паренька. В графе происхождение он всегда, не кривя душой, писал: рабочий. Началась война. Он потомок русских офицеров, ушёл на фронт. Хотя был «белобилетником», в детстве потерял глаз. Честно воевал, написал честные, замечательные, одни из лучших стихотворения о войне. В нынешнем историческом контексте эти стихи как будто написаны сегодня. Вечные стихи.
А его «фантастические стихи» вообще отдельная и совершенно оригинальная часть русской поэзии. Фантастичность, фантастику он понимал по-своему. Его фантастика — это многоплановость, «слоистость», многомерность обычного и обыденного мира, в котором мы живём. А главное, человек Шефнера (его лирический герой) столь же многомерен, как и его мир. В этом смысле его человек вполне религиозен, то есть в прямом смысле этого слова связан со всем «видимым и невидимым», что нас окружает и что мы называем мирозданием.
Его стихотворения завершённостью и многогранностью смыслов напоминают кристаллы. Драгоценные кристаллы. Их совершенство и кратную и краткую выразительность стоит оценивать в каратах. Стихотворения Шефнера напоминают технику ксилографии Дюрера или более близкого нам по времени Фаворского. Они как бы впечатаны даже не во время – текучее и изменяющееся, а в Вечность.

* * *
Заплакала и встала у порога,
А воин, сев на черного коня,
Промолвил тихо: «Далека дорога,
Но я вернусь. Не забывай меня.»

Минуя поражения и беды,
Тропой войны судьба его вела,
И шла война, и в день большой победы
Его пронзила острая стрела.

Средь боевых друзей – их вождь недавний –
Он умирал, не веруя в беду, –
И кто-то выбил на могильном камне
Слова, произнесенные в бреду.
……………………..

Чертополохом поросла могила,
Забыты прежних воинов дела,
И девушка сперва о нем забыла,
Потом состарилась и умерла.

Но, в сером камне выбитые, строго
На склоне ослепительного дня
Горят слова: «Пусть далека дорога,
Но я вернусь. Не забывай меня.»

Зеркало

Как бы ударом страшного тарана
Здесь половина дома снесена,
И в облаках морозного тумана
Обугленная высится стена.

Еще обои порванные помнят
О прежней жизни, мирной и простой,
Но двери всех обрушившихся комнат,
Раскрытые, висят над пустотой.

И пусть я все забуду остальное –
Мне не забыть, как, на ветру дрожа,
Висит над бездной зеркало стенное
На высоте шестого этажа.

Оно каким-то чудом не разбилось.
Убиты люди, стены сметены, –
Оно висит, судьбы слепая милость,
Над пропастью печали и войны.

Свидетель довоенного уюта,
На сыростью изъеденной стене
Тепло дыханья и улыбку чью-то
Оно хранит в стеклянной глубине.

Куда ж она, неведомая, делась
Иль по дорогам странствует каким,
Та девушка, что в глубь его гляделась
И косы заплетала перед ним?..

Быть может, это зеркало видало
Ее последний миг, когда ее
Хаос обломков камня и металла,
Обрушась вниз, швырнул в небытие.

Теперь в него и день и ночь глядится
Лицо ожесточенное войны.
В нем орудийных выстрелов зарницы
И зарева тревожные видны.

Его теперь ночная душит сырость,
Слепят пожары дымом и огнем,
Но все пройдет. И, что бы ни случилось, –
Враг никогда не отразится в нем!

Разлука

Ударит осколок под левый сосок,
Трава заалеет во рву…

Я пальцы изрежу о стебли осок,
С минуту еще проживу.

Раскрутится фильм небывалой длины,
Заснятый за множество лет…
И детство,
и юность,
и встречи,
и сны –
Каких только кадров там нет!
Разлуки,
дороги,
улыбки,
дома,
Свои и чужие грехи…
Какой оператор, сошедший с ума,
Такой наснимал чепухи?

Но встанут на место дома, и мосты,
Ошибки, и клены в цвету,
Когда на экране появишься ты,
Наплывом на всю суету.

Ты встанешь у синих задумчивых рек,
В полях, разодетых весной,
Такая печальная, будто навек
Пришла расставаться со мной.

Я крикну тебе: «Дорогая, постой,
Прощаться еще не пора –
Покличь санитаров, хоть ниткой простой
Пусть сердце зашьют доктора.

Хоть час бы прожить, хоть короткий денек –
Я так не хочу темноты.
Ведь я на тебя наглядеться не мог,
Зачем прощаешься ты?..»

Отступление от Вуотты

Отступление от Вуотты,
Полыхающие дома…
На земле сидел без заботы
Человек, сошедший с ума.
Мир не стоил его вниманья
И навеки отхлынул страх,
И улыбка всепониманья
На его блуждала губах.
Он молчал, как безмолвный Будда,
Все сомненья швырнув на дно, –
Это нам было очень худо,
А ему уже – все равно.
Было жаль того человека,
В ночь ушедшего дотемна, –
Не мертвец был и не калека,
Только душу взяла война.
. . . . . . . . . . . . .
Не от горя, не от оружья,
Не от ноши не по плечу, –
От безумного равнодушья
Я себя уберечь хочу.
В мире радостей и страданья,
В мире поисков без конца,
Я улыбку всепониманья
Терпеливо гоню с лица.

* * *
Где-то близко, под удобным
Изголовием моим
Мир тиктакает, как бомба
С механизмом часовым.

Милость художника

На старинной остзейской гравюре
Жизнь минувшая отражена:
Копьеносец стоит в карауле,
И принцесса глядит из окна.

И слуга молодой и веселый
В торбу корм подсыпает коню,
И сидят на мешках мукомолы,
И король примеряет броню.

Это все происходит на фоне,
Где скелеты ведут хоровод,
Где художник заранее понял,
Что никто от беды не уйдет.

Там, на заднем убийственном плане
Тащит черт короля-мертвеца,
И, крутясь, вырывается пламя
Из готических окон дворца.

И по древу ползет, как по стеблю,
Исполинский червец гробовой,
И с небес, расшибаясь о землю,
Боги сыпятся – им не впервой.

Там смешение быта и бреда,
Там в обнимку – Чума и Война;
Пивоварам, ландскнехтам, поэтам –
Всем капут, и каюк, и хана.

…А мальчишка глядит на подснежник,
Позабыв про пустую суму,
И с лицом исхудалым и нежным
Поселянка склонилась к нему.

Средь кончин и печалей несметных,
Средь горящих дворцов и лачуг
Лишь они безусловно бессмертны
И не втиснуты в дьявольский круг.

Не по-умному умнеем…

Не по-умному умнеем,
Человечества сыны.
Слишком многое имеем
Для ведения войны.

Наши знания без меры
Возрастают каждый час.
Подстрекатели с Венеры,
Может, шляются средь нас.

Шепчут на ухо ученым
Злые формулы чудес,
Сыплют атомом толченым,
Чтобы род людской исчез.

Чтоб, живое сжив со света
И смешав его с золой,
Высадиться на планету –
Ту, что звали мы Землей.

Смех на развалинах

День прозрачно-беспечален,
Далеко до темноты.
Две подруги меж развалин
Рвут весенние цветы.

Что им прошлое величье,
Череда ушедших дней, –
Смех разносится девичий
Среди сумрачных камней.

Кто здесь строил, кто здесь рушил,
Кровь лилась или вино,
Что здесь делал век минувший, –
Молодости всё равно.

Всё равно, какой Аттила
Здесь размахивал мечом,
Временем или тротилом
Камень с камнем разлучен.

… Деформируются своды
И гранитные столбы,
Гибнет гвардия природы –
Долговечные дубы.

За свершеньем – разрушенье,
Выпаденье из игры.
В черный вакуум забвенья
Погружаются миры.

Но вдали – весенним кличем,
Обещанием даров
Раздается смех девичий
На развалинах миров.

Орфей

Глядя в будущий век, так тревожно ты, сердце, не бейся:
Ты умрешь, но любовь на Земле никогда не умрет.
За своей Эвридикой, погибшей в космическом рейсе,
Огнекрылый Орфей отправляется в звездный полет.

Он в пластмассу одет, в сверхтвердые сплавы закован,
И на счетных машинах его программирован путь, –
Но любовь есть любовь, и подвластен он древним законам,
И от техники мудрой печаль не легчает ничуть.

И сойдя на планете неведомой, страшной и дивной,
Неземным бездорожьем с мечтою земною своей
Он шагает в Аид, передатчик включив портативный,
И зовет Эвридику, и песню слагает о ней.

Вкруг него подчиненно нездешние твари толпятся,
Трехголовая тварь перепончатым машет крылом,
И со счетчиком Гейгера в ад внеземных радиаций
Сквозь леса из кристаллов он держит свой путь напролом.

…Два зеленые солнца, пылая, встают на рассвете,
Голубое ущелье безгрешной полно тишиной, –
И в тоске, и в надежде идет по далекой планете
Песнопевец Орфей, окрыленный любовью земной.

Мы явленьям, и рекам, и звездам даем имена…

Мы явленьям, и рекам, и звездам даем имена,
Для деревьев названья придумали мы, дровосеки,
Но не знает весна, что она и взаправду весна,
И, вбежав в океан, безымянно сплетаются реки.

Оттого, что бессмертия нет на веселой земле,
Каждый день предстает предо мною как праздник нежданный,
Каждым утром рождаясь в туманной и радужной мгле,
Безымянным бродягой вступаю я в мир безымянный.

Пока еще не рассвело…

Пока еще не рассвело,
Иду вдоль туманного луга,
И мыши летучей крыло
Касается лунного круга.

Природа чего-то все ждет
Но только не света дневного,
Не наших трудов и забот, –
Чего-то иного, иного.

Сама в себя погружена.
Собою полна до рассвета,
Сама от себя тишина
В тиши ожидает ответа.

Отлетим на года, на века…

Отлетим на года, на века, –
Может быть, вот сейчас, вот сейчас
Дымно-огненные облака
Проплывут под ногами у нас.

И вернемся, вернемся опять
Хоть на час, хоть на десять минут.
Ничего на Земле не узнать,
В нашем доме другие живут.

В мире нашем другие живут,
В море нашем – не те корабли.
Нас не видят, и не узнают,
И не помнят, где нас погребли.

Не встречают нас в прежнем жилье
Ни цветами, ни градом камней, –
И не знает никто на Земле,
Что мы счастливы были на ней.

Грешники

В грехах мы все – как цветы в росе,
Святых между нами нет.
А если ты свят – ты мне не брат,
Не друг мне и не сосед.

Я был в беде – как рыба в воде,
Я понял закон простой:
Там грешник приходит на помощь, где
Отвертывается святой.

Глоток

До обидного жизнь коротка,
Не надолго венчают на царство,
От глотка молока до глотка
Подносимого с плачем лекарства.

Но меж теми глотками – заметь!
Нам немало на выбор дается:
Можно дома за чаем сидеть,
Можно пить из далеких колодцев.

Если жизнь не легка, не гладка,
Если в жизни шагаешь далеко,
То не так уж она коротка,
И бранить ее было б жестоко.

Через горы, чащобы, пески,
Не боясь ни тумана, ни ветра,
Ты пошел от истоков реки
И до устья дошел незаметно.

Вот и кончен далекий поход,
Не лекарство ты пьешь из стакана:
Это губы твои обдает
Горьковатая зыбь Океана.

Электронная сказка

Скромная звезда печали
Смотрится в мое окно.
Всё, о чем мы умолчали,–
Всё ей ведомо давно.

Всё, чем это сердце бьется,
Всё, о чем забыть хочу,
Прямо к ней передается
По незримому лучу.

Там я взвешен и исчислен,
Спрограммирован дотла,
Там мои читают мысли,
Знают все мои дела.

Там в хрустальных коридорах
Крылья белые шуршат,
У светящихся приборов
Там дежурные не спят.

Из иного измеренья,
Из холодного огня
Ангел долгого терпенья
Грустно смотрит на меня.

Может, скоро в дали дальней,
Сверив час и сверив год,
Он с улыбкою прощальной
Кнопку черную нажмет.

Скромность

Мы взглядом простор окинем,
Взойдя на бархан крутой.
Весною цветет пустыня,
Казавшаяся пустой.

Растенья-эфемериды
Так рады, выйдя на свет, –
Для грусти и для обиды
Минутки свободной нет.

Не жить им в разгаре лета,
Никто не обережет, –
Но травы тянутся к свету,
К солнцу, что их сожжет.

В их жизни, такой недлинной,
Многое им дано, –
Как мед в бутыли старинной,
Время их сгущено.

И рады они, как дети,
И славят ясные дни,
И пресного долголетья
Не просят себе они.

Фантастика

Как здесь холодно вечером, в этом безлюдном саду,
У квадратных сугробов так холодно здесь и бездомно.
В дом, которого нет, по ступеням прозрачным взойду
И в незримую дверь постучусь осторожно и скромно.

На пиру невидимок стеклянно звучат голоса,
И ночной разговор убедительно ясен и грустен.
– Я на миг, я на миг, я погреться на четверть часа.
– Ты навек, ты навек, мы тебя никуда не отпустим.

– Ты все снился себе, а теперь ты к нам заживо взят.
Ты навеки проснулся за прочной стеною забвенья.
Ты уже на снежинки, на дымные кольца разъят,
Ты в земных зеркалах не найдешь своего отраженья.

Космическая легенда

Расстрига, бездомный бродяга
Шагал по просторам Земли.
Вдруг видит: хрустальная фляга
Мерцает в дорожной пыли.

Он поднял. Прочел на сосуде:
«Здесь влага – волшебней вина,
Бессмертно-счастливейшим будет
Ее осушивший до дна».

В кусты он отбросил находку,
Промолвив себе самому:
– Добро б там вода или водка,
А счастье такое – к чему?
Коль смертны все люди на свете –
Бессмертья не надобно мне…

И дальше побрел по планете
С надеждою наедине.

В лохмотьях, в немыслимой рвани,
Побрел он за счастьем своим.
Всплакнули инопланетяне,
Следившие тайно за ним.

Им стал по-семейному близок
Мудрец, не принявший даров, –
И Землю внесли они в список
Неприкосновенных миров.

У ангела ангина…

У ангела ангина,
Он, не жалея сил,
Берег чьего-то сына,
Инфекцию схватил.

В морозном оформленье
За домом тополя,
В неясном направленье
Вращается Земля.

До рая не добраться
С попутным ветерком,
И негде отлежаться –
Летай под потолком.

Земная медицина
Для ангела темна.
Ангина ты, ангина,
Чужая сторона!
1969