К 140­-летию Николая Гумилёва

Олеся Николаева, Андрей Коровин, Ольга Сульчинская,
Валерий Прокошин, Александр Закуренко, Александр Правиков,
Валентина Киденко, Валерий Сухов, Виктор Леонидов,
Михаил Синельников, Евгений Артюхов, Николай Забелкин,
Надя Делаланд, Сергей Кузнечихин, Герман Власов, Владимир Макаренков

В этой публикации, подготовленной Андреем Коровиным при участии «Гумилёвского Общества» – стихи современных поэтов, посвящённые одному из самых ярких поэтов Серебряного века Николаю Гумилёву.
После многих десятилетий вынужденного отсутствия, когда имя его практически даже не упоминалось в официальной прессе, он вновь пришёл к русскоязычному читателю. Так, будто никогда не уходил. Поразительно современен язык его стихов. Теперь уже ясно: Гумилёв – поэт с абсолютной непохожестью со всеми. Он другой. По ритмике стиха, по тематической амплитуде. По завораживающей красоте, часто экзотических, образов и метафор. По своему фантастическому (в буквальном смыле) воображению. Многое из созданного им относится к вершинам русской поэзии. И ещё. Гумилёв – первый русский поэт, о котором можно сказать: поэт вселенной. Думаю, он и стремился им быть. Не случайно поэт пишет о людях, «верных нашей планете, которые возят его книги в седельной сумке, читают их в пальмовой роще, забывают на тонущем корабле».
Авторы предлагемых вниманию читателей стихотворений передают не только своё отношение к замечательному поэту и человеку необыкновенной судьбы. Они говорят и о времени, в которое он жил, рассматривая его через призму времени настоящего.

Олеся Николаева

Гумилёв

На погосте то закипают, то замерзают слёзы,
и с крестов взлетают вороны, каркая на весу.
Убиенному Николаю четыре розы
к неизвестной могиле за пазухою несу.

Роза алая – страстотерпцу, за верность, веру.
Золотая роза – поэту словесного алтаря…
Роза чёрная – воину, Георгиевскому кавалеру.
Роза белая – сыну Церкви, Отечества и Царя.

Отчуждённо и холодно смотрят в упор надгробья:
мол, в юдоли праха завянут розы и – в перегной.
Только розы мои – лишь оттиски, лишь подобья
тех, цветущих вечно в вотчине неземной.

То, что старится здесь, там всегда блаженно и ново:
славословье, музыка, свет на том берегу…
А на этом – бродить, искать, нашёптывать Гумилёва,
в никуда нести ему розы в русском снегу.

Седьмое августа

Сегодня умер Блок… И что? А ничего!
Его «за упокой» лишь занесли в помянник,
да юноша-поэт вослед назвал его:
«словесной красоты избранник и посланник»

Тот юноша-поэт – он голоден и сух.
Ему претит совдеп, и хочется стреляться.
И пролетарский слог ему корёжит слух,
особенно когда кивают: «Блок. «Двенадцать».

Он – социальный ноль, тверёз, небрит и зол.
Он видит: пришлый хам повсюду маракует,
как матушке-Руси ловчей задрать подол,
от дерзости хмельной, со смертью озорует.

Разломана свирель, и яблони в огне.
Ни ангелов, ни звезд, ни музыки, ни Музы,
А мрачный Петроград, как будто бы в копне
змеящихся волос на голове Медузы.

И юноша-поэт, нося в груди запал,
так думает, сплетя немые пальцы в дулю:
«Блок вовремя ушёл.
Ушёл и не попал
к двенадцати на штык,
как Гумилёв на пулю».

Андрей Коровин

Казнь Гумилёва

это спорная версия птичьего рая
та в которой нет Бога где он не играет
в сотворенье в защиту в спасение мира
видишь женщину
знаешь теперь это лира

хочешь всё испытать возвращайся к расстрелу
где курил Гумилёв свои горькие стрелы
где клетчатку рычащую оком звериным
разрывает свинец пополам с никотином

у расстрелянных пальцы болят от рифмовки
дайте им полежать пододвиньте циновки
видно слишком суровая это работа
жить взаймы на полях
смерти нет идиоты

Бессмертие Гумилёва

всё на свете проходит Борис Абрамыч
и справедливость поздно но торжествует Николай Степаныч
и горе не прочно и любовь не вечна
и даже наша земля конечна

и что там на том и на этом свете
читают очкарики или дети
уж не романы с сагами да нет стихи конечно
лишь со стихами человечество – человечно

жизнь объяснима смерть объяснима даже вселенная объяснима
и только поэзия растущая из ниоткуда – необъяснима
откуда она берётся и почему в душе остаётся
и почему человечество ею спасётся

и только ею спасётся

Ольга Сульчинская

Метафизическое чаепитие

А мы себе сидим и говорим о вечном,
Вдыхая терпкий пар из чашек золотых.
За окнами видна в движенье бесконечном
Недвижная река средь зарослей густых.

Так, делая глоток и предвкушая тайно
Подтаявший песок с чаинками на дне,
На время поглядишь и вдруг поймёшь случайно,
Что и течёт оно, и говорит – во сне.

И сонный говор лечь спешит в речное ложе,
Шумит прибрежный куст приветливой листвой,
И как предостеречь, что будет не похожа
Изменчивая речь на полный список свой?

Всё, всё предрешено, всё вычислено строго!
Но что нам до судьбы? Мы говорим о том,
Что в письменах речных мы проницаем Бога
И слышим тишину внимательным умом.

Валерий Прокошин

(1959-2009)

Лубянка

Помилуй, время, я не птицелов,
Мне не нужна коллекция пернатых.
В моем дому расстрелян Гумилёв –
Невиноватый меж невиноватых.

И потому я все еще боюсь:
Вдруг эта пуля взвизгнет рикошетом.
Я в этом доме нынче не молюсь,
Но спать ложусь – и думаю об этом.

Скрипят ботинки ночью по песку,
Скрипит перо по бездорожью бланка…
Безумный сон приставила к виску
Всё та же сумасшедшая Лубянка.
Обнинск, 2006

Александр Закуренко

* * *
Я сегодня вспомнил Гумилёва,
И мятеж крондштадтский наяву
Закружил, и я подумал снова:
«Господи, да где же я живу?

Сколько можно эту землю мучить,
Сечь дождем, пространством, батогом.
Если всё, что было с нами – случай,
Отчего же так жесток закон?

Сена стог, а там – снопа соломы,
Там амбар под крышу, для чего,
Господи, я дотянул до слома
Дома своего?

И, как гладиатор на арене,
Бьюсь среди распяленных полей.
Ниже сникших трав, корней растений
Весть апостола по имени Андрей.

Глубже хриплых бронхов чернозёма,
В лобных пазухах с останками атилл…
Господи, хотя б фундамент дома,
Или место, где фундамент был!»

Я сажусь. Я разгребаю с краю
Кочергою в очаге огонь.
Цареградской шалью вытираю
После плети мокрую ладонь.

Александр Правиков

* * *
Бабы в трамвае живагой ругались,
Реял гром и вороний грай
И звуки лютни еще раздавались –
Это был очень старый трамвай.

Новый быстрей, в нем тихо и чисто.
Он, как сталь проходя через шёлк,
Голову срезал и мне со свистом,
Когда, не замедлясь, мимо прошёл,

В artificial intelligent дали
Пассажиров своих увозя.
И не было шанса запрыгнуть туда, и
Мимо пройти было тоже нельзя

Невредимым. Теперь меня двое.
Оба лежат – вот тело, а вот
Голова. Похоже, что вою?
Совершенно наоборот.

Как же я рад не вливаться в марши
И не бояться, и не просить.
Не говорить и не слушать ваши
Рецепты спасенья мира, Руси…

Машенька! Или Аннушка, кто там
Эти подсказывает слова?
Я со своим подземным народом.
Я как зерно, я как трава.

Валентина Киденко

Жираф

А в России – красное сафари,
Пропадай, Империя, напрасно –
В африканском пёстром сарафане
На костре пляши в безумстве транса.

Не сбегут от гона и пожара
Антилопы, лани и жирафы.
В Петрограде мёрзнут горожане,
Много летом зябнущих без шарфа.

Слон трубит или гудок завода,
Крики чаек злобны на канале,
Тяготят тревога и забота,
Жжёт тоска, проклятая каналья.

Рыбакам не будет утром клёва,
А в Крестах – последнего свиданья,
Поведут с конвоем Гумилёва
На его особое заданье.

Бьют жирафа королевской масти,
Но поэт не вскинет карабина.
На заводе отливает мастер
Для него последнюю дробину.

Валерий Сухов

* * *
Учащённый пульс высоких слов.
Умер Блок, расстрелян Гумилёв.

И Цветаева – в силке петли.
Чувствуете вы озноб Земли?

Ходит смерть за ямбом по пятам.
На рассвете гулком – тут и там.

Собирает август роковой
Яблоки холодною рукой.

Спас за Спасом и за Спасом – Спас!
И от смерти ни один не спас…

Мёд горчит, осыпались орехи.
При свече читаем святцы в склепе:

Александр, Марина, Николай.
Через ад ведёт дорога в рай.

Виктор Леонидов

* * *

Говорили смельчакам, бастардам,
Кого ветер странствий звал с собой:
Если ты застрелишь леопарда,
То не надо шкуру брать домой.
Коль возьмешь, так будет жизнь недлинной,
Быстро смертный час пробьют часы.
Может, и отступит дух звериный,
Если сразу подпалить усы.

Но не внял он ворожбе преданий,
И повесил шкуру на стене,
Знал он зов лишь одного желания,
Первым быть в миру и на войне.
Среди женщин, и среди поэтов,
Средь пустынь и абиссинских скал,
И с судьбою, словно с пистолетом,
Он в рулетку каждый день играл.

И в бою, под прусскою шрапнелью
Вёл себя как русский офицер,
И дразнил всех дьяволов дуэлью,
Будь то большевик и Люцифер.
И искал прозрачными словами
Выход в мир без лжи и суеты,
Звери где с людскими головами,
И цветы волшебной красоты.

Проступала золотая карта,
И светлел волшебный Серафим,
Кто же знал, что призрак леопарда
Неотступно следовал за ним.
И, поджавши лапы, вдруг проворно,
Выбрав время в августовский зной,
Прыгнул и впился поэту в горло
Комиссарской жирной пятернёй.

Даже залп чекистского расстрела
Не пресёк к потомкам его зов.
И уплыли в вечность каравеллы
Дивных, терпких, рыцарских стихов.
Не нужны салюты и петарды –
Он в своих словах всегда живой.
Жалко только, шкуру леопарда
Он забрал из Африки с собой.

Михаил Синельников

Синяя звезда

И сетуешь, и слёзы льёшь,
И пишешь с новой силой,
Ведь для поэзии хорош
И выход замуж милой.

И эта Синяя звезда
На высоте уклонной
Была лишь лирики нужда
В любви неразделённой.

* * *
Но экзамен даётся недаром,
И отвага былого стрелка –
Не охота на львов под Хараром,
А улыбка в подвале ЧК.

Евгений Артюхов

Гумилёв. 1921 г.

В четвёртый год от революции,
точнее – бедствия страны,
он размышлял о Конституции
среди разрухи и войны.

Он знал, что дело плохо кончится:
рабочий, судя по всему,
не станет мудрствовать
над творчеством,
а пулю отольёт ему.

И, очевидно, в скором времени
её опробует рука
бойца без роду и без племени
из петроградского ЧК.

Не посчитается с наградами
и с тем, что встанут у стены
его жирафы с леопардами,
его верблюды и слоны;
с его литературной славою,
с незавершённостью трудов…

Он знал, что лепестки кровавые
у романтических цветов.

Николай Забелкин

* * *

Когда страна без царя в голове
И без головы жила –
Ты поднял дротик, лежащий в траве
Под небом, сгоревшим дотла, –
И бросил во влагу широких озёр,
И следом сам воспарил…

Себя, одолев этой жизни позор,
К бессмертию приговорил.

* * *
…И по смерти – для бесов опасен,
Рыцарь Слова, бродяга, артист –
В самом грязном окопе – чист,
Иронично, раскосо-лучист,
Полногласен, спокоен и ясен,
Не красив – но бесстыдно-прекрасен
В бессловесной удушливой мгле…

Ни единым не дрогнув нервом,
Лишь затем ты погиб на земле,
Чтоб скорее вернуться в небо
Альбатросом сквозь вороньё –
Словно в синее море своё…

Надя Делаланд

* * *
Взлохмаченную и сонную, прошедшую мимо зеркала,
перо не заметив белое в каштановых волосах,
ты чаем согреешь байховым и прямо в пижаме байковой
уложишь опять в постель меня, с улыбкою на часах.
И всё, что я вспомню замертво, ты скажешь мне в ухо тихое,
прошепчешь мне в тихо ухое, в морскую улитку их,
и где-то на дне старания из пены твоей Урания
поднимется и засветится в причудливых снах моих.
Жираф-гумилёфф из Африки заглянет в лицо лазурное,
в ночные зрачки подвижные, в двоящийся трепет век,
и скажет «привет» приветливо, с во рту полуголой веткою,
пятнистый, как все жирафые, улыбчивый человек.

Сергей Кузнечихин

* * *

Чекист был вежлив, даже мил
И образован, как ни странно,
Читал (из раннего) хвалил
Стихи, что разругала Анна.

«Беседа, батенька. Допрос?!
Он бесполезен, даже пытки
Из Вас не выдавят донос,
Да и они у нас в избытке.

Уйдём от сплетенок и склок.
Вы человек иного сплава –
ПОЭТ!
А вот, скажите, Блок
За что ему такая слава?

У публики испорчен вкус –
Бордели, дамы и кареты –
Он пошловат, он прост и пуст,
А Вы изящны и конкретны…».

В душе поэта, как в ночи –
Темно. Какие тронуть струны?
Но если подобрать ключи
Разговорить его не трудно.

Всё на себя. Других не сдал.
С прямой спиной сидел на стуле –
Гусарил…

Но никак не ждал,
Пророчества в стихах о пуле.

Герман Власов

* * *

коленька любил немытые овощи
африки даггеротипы и ржавые пистолеты
вырос коленька и не без божеской помощи
стал известнейшим путешественником и поэтом

у дверей парадного курсисток малым-мала
воздух праздности завоеванная свобода
чтение ронсара стриженная по-китайски голова
занимается пожар четырнадцатого года

две медальки за храбрость индонезия замбези
форфоровая скука взращивает сладкую кому
под конец библия шахматы глаза матросов в грязи
и рыбацкое солнце в невский садится омут

я всё это к тому что жизнь внимательно хороша
пока мотылек в грудной продолжает стеклянно биться
но останется аня а следом другая душа
сделается на время немым очевидцем

ближе к полуночи когда трамвай прочерчит дугу
выщербленные лица кариатид и атлантов
канавка сенная и сам исаакий в снегу
ничего не изменится порядок остался дантов

Владимир Макаренков

Памяти Николая Гумилёва

Сто лет расстреливают Слово.
Не умирает; без гримас
поёт; живого Гумилёва,
читая, вижу всякий раз.

В костюме из английской шерсти
или в мундире при ремнях, –
в нём виден облик офицерский,
высокий дух, презревший прах.

В неповторяемом формате
искусства сам себе шорт-лист
экзотик, мистик и романтик,
и первый в мире акмеист.

От изрешеченной кирпичной
стены пронзает душу взгляд
поэта, полный безграничной
любви, и пули – в нас летят.

Из года в год, одно и то же:
любовь, поэзия, расстрел.
Никак не может подытожить
эпоха список чёрных дел.

Он продолжается расстрелом,
да-да, всё тем же, оттого,
что за неведомым пределом
поэту вольно и легко.

Стихи нельзя убить ни пулей,
ни кривдой, в пропасти тая.
Поэзия – бессмертный улей
на звёздном поле бытия.