Александр Щедринский

Стихотворения

Об авторе: Родился 30 апреля 1992 года в Одессе. В 2015 году окончил с отличием факультет журналистики Одесского Национального университета им. И.И. Мечникова. Из достижений – 3-е место во Всеукраинском турнире поэтов в рамках V юбилейного фестиваля русской поэзии «Пушкин в Одессе» (2012), 1-е место в Международном сетевом конкурсе поэзии «Платиновый век-2018», в котором принимало участие 608 авторов. Автор поэтических сборников «Четверть комнаты» (2017), «Коды» (2017), «Хронос» (2018). Стихотворения публиковались в литературной периодике издательства «Перископ» (Волгоград), в журналах и на сайтах: «Каштановый дом», «Гостиная», «45 параллель». Член Южнорусского Союза Писателей. Живёт в Одессе.

* * *
разбей графин, взмахни руками
и с шарфом выбеги вовне.
как будто пропасть между нами
и света длительность в окне.
как будто день за сутки прожит
и утро с ночью – как бином,
что лишь квадраты эти множит
змеиной лентою в кино.
сквозь анфиладу переулков –
туда, туда, чтоб дотемна
успеть скользнуть, как масло в булке,
на север, лотова жена.
беги, чтоб под ноги не глядя,
чтоб не осматривая путь.
чтоб по щекам хлестали пряди
и слезы падали на грудь.
запыхавшись, ощупай стену,
закрой за храмом ворота.
сиди одна среди вселенной,
ахматовская сирота.
и пусть трещит, пусть громы бьются –
разнозарядные миры –
как два сошедшихся в них блюдца
пасхально-яйцевой игры.
смыкая веки, только осень
тебя укроет белым сном.
и не вопросы, не вопросы –
одно молчанье о былом.

* * *
тихий ветер и тьма за гардиной.
не дожили до тридцать второго.
это ты называешь, марина,
мое имя, как первое слово?
прорезает беззвучие кадра
проносящаяся электричка.
завершенная ночью декада
вспыхнет, словно столетия спичка.
ни надежд, ни гарантий не надо.
время вбито в асфальт, словно просьба,
сквозь который у зимнего сада
прорастают секундные гроздья.
я хватаю их белой рукою,
я спешу, ибо плод быстротечен.
эти гроздья – что гроздья покоя –
кто не мертв, тот, конечно, не вечен.
золоченой полоскою лета
утро слижет остатки апреля,
где горящий конец сигареты –
это свет в окончанье тоннеля.
тишина. реализма картина.
новостройки – предмет оригами.
это голос звучит твой, марина,
или листья шуршат под ногами?
я стою у окна – тихий ветер,
тьма расстелена. легкие в норме.
электричка уходит во свете,
оставляя сквозняк на платформе.

* * *
нет, дом не мой. проснулся, как в рубахе
смирительной. не мой. чужое. нет.
и солнечная голова на плахе
у неба раздает прощальный свет.
летают птицы, будто так и надо,
но я-то знаю – все обман, тоска:
потемкинской деревни анфилада –
лесничество и мутная река.

пока я спал, меня сюда втащили
и бросили на буферный вокзал.
но я-то помню, как мы раньше жили,
а это все – как выворот зеркал.
все вроде так, но сердце не обманешь.
стучит, мое несчастное, стучит,
хоть вынь его и дай на память маме,
с него снимая деревянный щит.

и ничего, пожалуй, здесь не будет –
мерцает триколором светофор.
проходят люди и уходят люди.
священник надевает омофор.
и зажигают свечи. боже святый.
венчаются полуночь и заря.
будь проклят петергоф, гори распятый,
как елочка в начале января.

* * *
уже не так, конечно, чтоб толпой
встречать рассвет совместный над рекой.
шампанское глотать, чтоб фотовспышка
захватывала в кадр нас с тобой.
поди, уже такому не бывать.
теперь коль ночь, то я бегу в кровать
(к тому ж при беге мучает одышка –
куда там о минувшем вспоминать).
нам говорили – это лучший век –
он золотой, а ты не человек –
обильный шар клокочущего света,
что молодость свою не уберег.
и вправду жаль, что с той же простотой
уже не обниму тебя, „постой“
не крикну, добивая сигарету,
оправдываясь тем, что молодой.
уже не знаю, чувствую ль теперь.
они в цветастых юбках лезут в дверь,
со мной ложатся, делают что надо
и уезжают к тетке в город тверь.
а твой приход был чудом из чудес.
мы пили чай, несли зефир на вес.
когда сходились два пещерных взгляда,
то не было сомненья: Он воскрес.
теперь – тоска. работа. серый быт.
все хуже видит глаз, спина болит.
и выпьешь не вина, а чашку кофе,
пока не скосит, скажем, ларингит.
уже не ты, а стул стоит в углу.
и бабочка сползает по стеклу.
в глаза же смотрит лишь настенный профиль
иосифа, в зрачок мне вдев иглу.

* * *
войди же в дверь, как нить идет в ушко.
как метит чемпион не в молоко,
а в яблочко. так ты войди вовнутрь,
пока горчит последствие минут.
войди. руками шею обними,
чтоб ветр влетал протяжно нотой „ми“
и говорил, что ты есть, монамур,
единство всех проклятий и культур.
схвати предмет какой-то со стола,
тем обозначив, что ты здесь была

когда-то раньше, помня до сих пор,
что ты хозяйка этих синих штор.
так, комнаты небрежно обойди:
мол, здесь висел христос (господь, прости),
а здесь обилье книг в углу слыло
намеком, что хозяин – не фуфло.
так, изучи все то, что раньше вдруг
ты бросила, оставила, мой друг.
и выбирай – то ль плакать, то ль идти
напором, что с тобой нам по пути.
ведь все равно под этим я сломлюсь:
не выгоню, скажу, что я сдаюсь.
скажу: любовь удушливей, чем ты,
что мою шею держишь у черты.
скажу: „приляг“. скажу: „я так устал.
но где же ты была, пока я спал?“.
ты скажешь, улыбнувшись: „суть ли в том?
теперь я здесь. и выпорхну с трудом“.
„спасибо, что была ты раньше здесь.
спасибо, что теперь ты снова есть“.
ни слова больше. с летом мотылька
моя безвольно падает рука.
и сверху ты сидишь, смотря на все.
и начинаешь ход. меня трясет,
трясет квартиру и наш тленный мир.
а дом – как будто выворот квартир.
и я кричу – ты прикрываешь рот.
движение еще – и поворот.
и вот лежим мы, скинув два крыла…
„скажи, родная, – где же ты была?“.

* * *
и нечего сказать. молчанье так
созвучно этой вакуумной форме.
твои глаза, как чей-то добрый знак,
средь лжи в своей правдивости бесспорны.
впусти хоть осмотреться – как ты там?
теперь все до деталей изменилось.
а раньше я ходил здесь, как адам,
пока под одеялом ты томилась.
но что есть жизнь, что время, если в них
себя ты узнаешь иссохшей тряпкой?
рука большого брата в нужный миг
спускаясь, собирает нас охапкой,
чтоб заменить различье полюсов.
вот и сейчас гляжу – все те же снеги,
все тот же лед, обилье серых псов,
что составляют северные бреги.
от юга здесь – лишь фото на стене.
нас разделять судьба всегда умела –
сколь драматично все внутри и вне –
за красоту платить казеным мелом,
которым обведет тела жандарм.
и что сказать в преддверии финала?
лишь посылать на полюс твой «алярм»,
ловя в ответ отсутствие сигнала.

* * *
моя тоска – моя вторая плоть.
„адам – отец. но я не гол, господь“, –
как, верно, написал бы драматург.
октябрь. тамбур. скоро петербург.
стоим вдвоем и тянем „беломор“,
и хоть мы белоруки, семафор
так светит, словно на руках двоих
печать греха из детективных книг.
я: „добрый день“. и он мне: „добрый день“.
и дальше курим. спелую сирень
малец проносит, словно в октябре
сирень ценней, чем кожа на ребре.
моя тоска – моя вторая плоть.
мне менее прохладно. измолоть
не удалось ни веку, ни тебе,
любимая двухлетка на горбе.
„издалека?“, – я. „да, издалека“, –
уже опять бела его рука.
моя бела, и чувствуем родство,
что в ленинграде справим торжество
в той равноотдаленности от дней,
где в осени билеты взяты в ней.

постукивает третье колесо.
мы курим. будто кадр из брессо.
и рельсы, и над ними провода –
как длинные линейные года.

– хотите?, – флягу белую сую.
– приемлю чашу грешную сию, –
смеемся, и активен перикард,
пока по кочкам катится плацкарт.
чего тянуть, уж голоса вовне,
солдаты, дети, местные в окне.
не видно лишь невы, но невский загс
двоично отражен у нас в глазах.

„уже пора?“. „пора, небось“. „пора…“.
инерция. толчок на всех парах.
жмем руки и неспешно сходим. он –
направо. я – налево. удивлен:
– ведь выход там, простите, милый друг, –
– нет-нет, простите. там – ваш петербург.
а здесь – мой ленинград, – кривит верста.
– а разница?
– как шиш и три перста.

* * *
я стал чужим. повсюду стал чужим.
так вышло. стал чужим везде, как дым
в москве с тех пор, когда ее никто
не жжет, не собирает в решето.
и чуждость так равна небытию –
в ней пустота, в ней точка, буква „ю“ –
почти конец, но только рождество
виднеется в конце почти всего.
а так, и до конца я не дойдя,
завис в срединных капельках дождя,
что за мгновенье до паденья вниз
лишь задевают краешком карниз.
и вновь летят, не падая, застыв –
стоп-кадр в городах, где я был жив.
где я кого-то прежде обнимал,
а утром на дорогу занимал
домой. теперь я в доме стал чужим.
я выгляжу отныне, как отжим
от всех своих идей, стихов и мечт,
которые ни в чем не смог сберечь.
по улицам бреду – „чужой, чужой!“
мерещится мне в лицах, что за мной,
передо мной, над мной и подо мной.
и вновь водой питаюсь дождевой.
умыться и на мир взглянуть сквозь сон.
ты потерялся. ты не ты, не он.
ты просто зазвучавший в ночь кларнет –
звук есть, а вот романтики в нем нет.
потерянный, простреленный, сквозной.
ты с бытием закадровым связной –
дивятся все, что дышишь до сих пор,
пускаешь кровь и жидкости из пор.
пускаешь ярких зайчиков наверх –
ответа нет. ответ, пожалуй, сверх-
уныл в общенье с господом твоим,
закупоренным в твой ершалаим.
переходи скорей – от буквы „ю“ –
тебя сотрут и, видимо, убьют –
в „у“-„ю“ звучит „ублюдок“, „по рублю“ –
всё, кроме „саша, я тебя люблю“.
а значит, не грустить, не горевать.
как говорил поэт, одна кровать –
вся наша жизнь. кровать и простыня.
а все другое – постная херня.
так и смирюсь, шагнув на переход,
хватая воздух ртом. из-за, из-под
пространства грузно вылезут они –
те, что считают скопом наши дни.
мне пальцем ткнут: „вводи“. и я введу.
и скажут мне „войди“. и я войду.
и там останусь. нужно выживать –
как рембо руку, душу зашивать.