Олжасу Сулейменову – 90

Слово бродит в степи,
чтоб нечаянно встретить меня

Дорогой Олжас Омарович!

Ваш Юбилей – великолепный повод напомнить нам всем, ценителям Вашего дара, что подлинная поэзия возраста не имеет, что стихи Гомера, Анакреона, Ли Бо, Хафиза и Руми для каждого поколения читателей и почитателей поэзии всегда как бы созданы в момент их нового прочтения. Они первозданны!
Ваши стихи из того же вечного ряда великой мировой Поэзии!
Это было особенно очевидно явлено нам – редакции журнала современной поэзии «Плавучий мост», когда на его страницах возникли Ваши стихи. Реакция читателей, интерес к этим публикациям, рекордное посещение страниц с вашими стихами, красноречиво подтвердили то, что настоящие стихи, подлинная Поэзия – это всегда Сегодня, может быть – Завтра и никогда – Вчера!
В Ваших воспоминаниях о поэтическом дебюте, совпавшем с Первым полётом человека в космос, с полётом Юрия Гагарина, Вы рассказали, как тогда над Алма-Атой летал четырёхкрылый самолётик, из которого пилот разбрасывал листовки с только что отпечатанными в типографии стихами – строками поэмы «Земля, поклонись Человеку»:
«…розовые, как лепестки урюка, они кружились над садами, усеивая крыши, тротуары, застревая в ветвях яблонь. Кому из авторов стихов довелось пережить такое!»
Мы думаем – никому! Такое снисхождение с Небес, «десантирование» стихов случилось только однажды в истории поэзии и в единственном месте на планете Земля – в Алма-Ате! Это было как второе Ваше рождение!
Это событие- великолепная метафора происхождения Поэтического Слова, которое как встарь, так и всегда даруется Небесами!
Слова – настоящие кочевники! Они кочуют из языка в язык, из народа в народ, иногда забывая о прежнем отечестве, меняя в некоторых случаях своё «родное» значение на прямо противоположное. Даже слово «юбилей» на первый и простодушный взгляд абсолютно латинское, римское слово, перекочевало в Рим Юлиев из древней Иудеи, тогда римской провинции. Искусственный интеллект сообщает о первоисточнике – древнееврейском слове «Iobel“ – йобель – бараний рог – древний музыкальный инструмент, вроде нашего с детства знакомого горна, в который трубили перед важным объявлением. В Риме отглагольное слово от «юбилея» означало – ликованье.
И в древнееврейском смысле, и в более позднем латинском этим словом обозначалось событие не рядовое, а особенное, значительное!
Мы, Ваши читатели, поклонники Вашего Дара так и относимся к Вашему Юбилею!

С Днём рождения, Олжас Омарович!
Будем ликовать!
Поэт родился!

День 12 апреля 1961 года стал «настоящим переворотом в сознании» … «В этот день все люди вдруг поняли, что они не просто, скажем, американцы, китайцы, русские, казахи или французы, не просто люди, а ЗЕМЛЯНЕ. Один факт сразу сплотил всех. Земляне как-то ясно вдруг поняли, что все они на одном космическом корабле – на Земле».

Азиатские костры

Мы помним то,
равняющее всех,
его в людской истории немало –
когда-то ночью к нам пришли шаманы
для добрых дел и правильных бесед.
Они зажгли огонь и научили
беречь огонь и
кланяться огню,
лечить огнем радикулит и чирий,
и научили подходить к коню,
и верить Солнцу,
и гадать по звездам,
от них пошло – и танцевать и петь,
от них вы почитали только весны,
от них – пахать, выращивать и печь.
От них ковры и ваши самолеты.
От них, старателей, пошел алмаз,
их в жертву приносили
самоеды,
но и в огне они учили вас.
Шаманы гнали свет из слепоты,
из вашей глухоты для вас –Бетховенов,
Гомера, выплавив из темноты,
еще не знали, что им уготовано.
Они добыли в молодой руде
каратами
талмуды и кораны,
в ручных лотках саха`рами,
горами,
перемывая миллиарды дел.
И все для вас – вы лишь качали мед,
вы шли в курильни, опиумы пили,
алмазом слова, золотом имен,
всей платиной надежд за дым платили.
на канах теплых
с трубками в зубах
валялись,
чтоб валяться под забором,
чтоб снова –
азиатом, кулом, вором,
собакою среди других собак.
когда вам говорили –
заплати,
когда ни пула, ни таньги, ни мана,
вы жгли
для дыма
на кострах шаманов,
придумавших костры
для теплоты.
Страданьем?
Нет, старанием велик
мой странный мир,
родившийся старателем!
О Азия, ты стольких нас
истратила!
Опять костры для дыма
расцвели.

_________________________
Кул – раб (каз.)

Он бормочет стихи

Слова – медленный блик человеческого поступка,
Высоту, глубину и цвета извергает язык.
Повторятся в словах
И глоток,
И удар,
И улыбка,
Стук копыт через век
И наклон виноградной лозы.
Эту чёрную ночь
Я опять принимаю в сообщницы.
В эту ночь я услышал неясный луны монолог,
А на красный язык,
Как на свет,
Пробирается ощупью
И полощется в горле
Белого слова клок.
Я сейчас закричу,
Я нашёл!
Я хочу его выставить!
Пусть луна продолжает на тенях
Судьбу гадать.
Этот матовый свет,
Будто вспышка далёкого выстрела,
Обнажает лицо,
Опаляя меня на года.
Не нуждаюсь в пощаде глупцов,
Не покорствую мудрым.
Слово бродит в степи,
Чтоб нечаянно встретить меня.
…Он бормочет стихи. Так молитву читают
курды.
На скуластом лице отсвет медленного огня.

Последнее слово акына Смета
(19 век)

Смет украл красивую молодую жену акына Азербая. Говорят, что до этого между ними была любовь. Их догнали. Азербай должен был решить их судьбу.
Спеленатого арканом Смета сбросили у двери юрты. Он с трудом поднялся на ноги. Ухмыляющийся Алибек в двух местах рванул ножом, и аркан кольцами упал на землю. Смет поглядел вниз на аркан и отшвырнул ногой.
Мокрые от пота кони, всхрапывая, выискивали остатки травы возле юрты.
Смет, потирая затекшие руки, глядел на черный прямоугольник двери. И тихо пел последние слова:

«…Что гляделся в озеро
рябое
от ветров холодных, –
не жалею.
Что не избегал любой работы,
засыпал голодным, –
не жалею.
Что делился с добрым
полной чашей,
а с недобрым –
чаще,
не жалею.
Что утрами умывался сажей,
а ночами – снегом,
не жалею.
Масла мне в дорогу не сбивала
тихая подруга,
не жалею.
Что мечта о друге не сбывалась
долгими ночами,
не жалею.
Не качал я сына на колене,
не ласкал ладонью,
не жалею.
Говорят, что счастье мчит оленем,
не догнать на чалом,
не жалею.
У любой скалы меня встречала
смерть кривым кинжалом,
не жалею.
Об одном я только пожалею,
что судьбу не повторить сначала.
Об одном я только пожалею,
что уйду, как ветерок по лицам,
что уже ничем не заболею,
что уже тоске не повториться.
Об одном я только пожалею,
сном последним в травах засыпая,
что не знал я никого милее
женщины
поэта Азербая.»

Он пропел это одним дыханием, не напрягаясь и не торопясь. Его плечи и голова еще отчетливо печатались на мрачном небе.
Днем он был некрасив, его образу не хватало голоса.
И я вспомнил, что во всех встречах с ним мы видели, но ни разу не слышали его. Резко отошел полог, вышел маленький седой Азербай.
Алибек! – позвал он сына.
Я здесь, отец.
Дай двух коней, пусть уходят.
Отец!…
Пусть уходят с миром.
Из-за спины Азербая выскользнула, закрыв лицо шалью, Баян. Смет схватил узду своего чалого, подсадил Баян. Поймал коня Алибека, вскочил и, ударив каблуками, они ушли в черную степь.
Отец! – Алибек яростно плакал, опустившись на корточки.
Тогда слушай, сын. И вы слушайте. Мужчина Смет опозорил меня. Но поэт Смет продолжит славу Азербая. Мясо готово?
Уже поспело, ата! – звонко откликнулась молодка в белом жаулыке.
Кто голоден, пусть войдет, – и великий старик скрылся в юрте…

1973