Светлана Кекова

Пчёлы, люди и ангелы

Об авторе: Кекова Светлана Васильевна – поэт, член Союза писателей России. Родилась на Сахалине, окончила филфак Саратовского государственного университета. Автор многих поэтических сборников и нескольких литературоведческих книг, в том числе посвященных творчеству Николая Заболоцкого и Арсения Тарковского. Стихи переводились на многие европейские языки. Лауреат нескольких литературных премий, в том числе Патриаршей премии, Новой Пушкинской и премии Международного Славянского литературного форума «Золотой Витязь». Д-р филол. наук, профессор кафедры гуманитарных дисциплин Саратовской государственной консерватории.

„Архиепископ Иоанн Сан-Францисский, в миру – князь Дмитрий Шаховской в небольшом эссе «О поэзии» писал: «Поэт «милостью Божьей» имеет власть превращать воду человеческих слов в вино, а это вино превращать в кровь Слова. Таково высшее назначение поэзии, её смысл – евхаристический». Такое дерзновенное определение задачи, стоящей перед поэтом, заставляет опустить очи долу. Но о том же писал и о. Павел Флоренский: о двух видах слов – о словах, которые составляет рассудок и которыми засорена печать, и слова другие – они «пронизываются Духом», и тогда происходит «таинство пресуществления слова». Мысли отца Павла и владыки Иоанна для меня драгоценны – ещё и потому, что оба они были не только богословами и философами, но и настоящими поэтами. Конечно, в их формулировках дана предельная высота, которая возможна для поэзии. Это как пушкинский «Пророк», который является идеалом поэтического служения. Наверное, достичь этого невозможно, но поэтическое слово должно рождаться из такого огненного горнила преображающей божественной любви.“

Цветы

Что за грозные силы скрываются в крохотном атоме?
Что за странная радость – стоять у могильной плиты,
где бушует весна с неземными её ароматами
и урок богословия нам преподносят цветы?
Чуть подёрнулись влагой глаза Иустина Челийского.
Вот он – в небе, на облаке, в ризе стоит золотой.
Среди дальних разрывов и грохота артиллерийского
утешает нас в скорби таинственный сербский святой.

Говорит Иустин: «Сколько жизней до времени смолото!
Видишь мельницу смерти, ручные её жернова?
Но Спаситель воскрес, значит, смерть превращается в золото,
и Его воскресением наша надежда жива».

Пусть на эти слова отзываются сердцем немногие –
среди ужаса жизни живут островки красоты,
и для бедного сердца не школьный урок биологии,
а урок теологии нам преподносят цветы.

Милость и жертва

1.
Нет воды и нет бензина,
нет расплаты и вины.
Мать оплакивает сына,
не пришедшего с войны.

А вдовица ищет мужа,
видит сполохи огня.
Дождь и снег, жара и стужа –
кто теперь её родня?

Где, скажи, его могила,
на каком клочке земли?
Неподвижные светила
спят, как в море корабли.

Спят они в молчанье грозном,
нет у них защитных стен,
но и там, в покое звёздном
раздаётся вой сирен.

Вой сирен – не звук валторны,
а блиндаж – не магазин.
И столичных улиц волны
бьют толпой в стекло витрин.

А толпа-то разодета,
как весною мурава,
и не важно ей, что где-то
кровью вымыта трава.

Но вопросом озадачит
старика лихой юнец:
-Ты скажи, что это значит?
В чём же правда, наконец?

И юнцу ответил старец:
должен знать и стар, и мал:
чтобы Свой народ исправить,
Бог пророка испытал.

Съели плевелы пшеницу,
Спал Ваал, восток алел,
В жёны взять себе блудницу
Бог Осии повелел.

Столько в жизни тайных нитей
порвалось или сплелось,
что сквозь тайный смысл событий
проросла земная ось.

И прозрел пророк Осия,
взяв распутницу жену,
и сказал Господь: «Россия,
Я тебя к Себе верну».

2.
О чём ни спроси я – услышу во сне:
– Будь верен, Осия, неверной жене.
Утрачено девство Гомери давно,
её блудодейство пьянит, как вино.
Ей дарят любовники шерсть и виссон,
и, значит, я тоже не буду спасён?

Осии во сне отвечает Господь:
-Узду Я накину на грешную плоть.
Смотри, Я изранен: средь белого дня
народ Мой, Израиль, оставил Меня.
В великом и малом, и ночью, и днём
клянётся Ваалом, пылает огнём,
живёт раскалённый, как жаркая печь,
и похоть его изливается в речь.

– Я слышу, Господь, Твоё слово ко мне:
«Осия, будь верен беспутной жене!»
Я буду ей верен до старости лет,
но был ли с Тобою расторгнут Завет?
Курчавится время, как шерсть у овцы,
дарованы жёнам сухие сосцы,
из грудей пустых утекла благодать,
и нечем им малых младенцев питать.

– Да, Я наказую, но Я и лечу,
и милости Я, а не жертвы хочу.

Страстной Четверг

1.
Месяц март закончил свои труды –
и уже река не покрыта льдом.
Человек, несущий кувшин воды,
открывает дверь и заходит в дом.

А за ним идут в глубине веков
в этот дом двенадцать учеников.

Сквозь окно им виден оливы ствол,
и накрыт для Трапезы длинный стол.

Пол в Сионской горнице вымыт, чист,
под ковром сияет, как снежный пласт,
но уже дрожит на осине лист,
и уходит тот, кто Его предаст.

И течёт по миру поток машин,
как по венам кровь или как вино.
Человек, несущий с водой кувшин,
в Иудее умер давным-давно.

Но икона в храме у Царских Врат
открывает нам, что сюжет таков:
как тогда, за Трапезою сидят
рядом с Ним двенадцать учеников.

И идёт к зениту Страстной Четверг,
шелестит листвой Гефсиманский сад.
Мир себя вознёс, а Его отверг.
От кого сегодня он ждёт наград?

2.
Какие ещё доказательства
нужны увидавшему Свет?
Да, ширится зона предательства,
и ей оправдания нет.

Но явлена вечная истина:
Властитель Престолов и Сил
Своими руками пречистыми
предателю ноги омыл.

3.
Бельё сегодня не полощется,
расправив крылья, на ветру.
Застыло всё: берёзы в рощице,
сосна большая на юру,

юнцы, одетые с иголочки,
в постелях тёплых старики,
и вербы на иконной полочке,
и рыбы в глубине реки,

в шкафу, меж книг, портрет Стриженова,
пустые мысли в голове
и храм Василия Блаженного
на Красной площади в Москве.

Кого они сегодня встретили?
Кто им сказал, что свет померк?
Иуда, встав, уходит с Вечери.
Идёт к концу Страстной Четверг.

4.
Плывут миры в молчанье строгом
из года в год, из века в век.
Вершит свой страшный суд над Богом
предавший Бога человек.

И, неповинна в крови Сына,
преодолев тоску и страх,
дрожит от жалости осина
и плачет о своих грехах.

Среди существ коленопреклонённых

1.
…И в этой-то тоске сиюминутной,
……как будто бы в воде прозрачно-мутной,
…………вдруг чей-то лик таинственный возник.
Но замысел не узнан, не разгадан –
……зачем над алтарём клубится ладан?
…………о чём нам говорит его язык?
Клубами дыма светлый воздух выстлан.
……Как овладеть его слоистым смыслом,
…………вдохнуть его священный аромат,
постичь, что страшен путь, ведущий в ад?

2.
Жизнь – погремушка, детская забава,
……а власть над словом – суетная слава…
Не всё ль равно – мечеть или печать,
……любовь иль боль, лекарство иль отрава?
Кому из нас дано простое право
……молчать, терпеть, судить и обличать?
Как жили мы, не ведая законов,
…,..не зная – как растёт трава на склонах,
как зреют молча кисти бузины,
……как жили мы в своих железных клетках,
не помня ни царей своих, ни предков,
……но за собой не чувствуя вины?

3.
Да, мы летали на воздушном шаре –
……в унынии и праздничном угаре
на волю рока отпускали плоть,
скитались от Везувия до Этны,
…,..бездетны были или многодетны –
никто не знает,
знает лишь Господь.
Да, мы в аду своём многоголовом
……любили впопыхах играть со словом,
молчать, смеяться, плакать и грешить –
……и вот смогли до старости дожить.

4.
Теперь в долинах, зноем опалённых,
……среди существ коленопреклонённых
я отыскать пытаюсь чью-то тень,
……а, может быть, не тень, а тень от тени,
упавшую на слабые колени
……под жгучим солнцем в свой последний день.

* * *
Здесь, у Цны, в самом сердце Тамбова,
где соседствуют ГУМ и Горсад,
Храм стоял, как правдивое слово,
среди прочих потерь и утрат.

Ищут формы себе безупречной
наши мысли и наши труды –
и огонь загорается вечный
в самом сердце чугунной звезды.

А народ на Девятое мая,
из различных собравшийся мест,
ясно видел, глаза поднимая,
в синем небе сияющий крест.

Да, разорваны прошлого звенья,
крест с звездой, с новостройкою – храм.
Запоздалое пламя прозренья
сердце русское рвёт пополам.

Все ль убитые нами отпеты?
Как приходится в вечности им?
В храме, полном Фаворского света,
молит Бога святой Питирим,

чтобы наши сердца не остыли,
чтоб забвенье не тронуло их,
чтобы мы никогда не забыли
ни героев своих, ни святых.

Пчёлы пространства

1.
Мёдом наполнены слов шестигранные соты:
стали свободны они от житейских забот.
Пчёлы пространства свои завершили работы,
смысла которых – увы – человек не поймёт.

Светом небесным весь мир растревоженный залит,
ризы меняет священник в святом алтаре.
Пчёлы пространства уже никого не ужалят,
в светлую вечность их рой улетит на заре.

Там, у реки, среди прочих небесных лазурей,
где рыбаки драгоценный считают улов,
вечно скрывается некий таинственный улей,
в мир выпуская медовое облако слов.

2.
Рабочие пчёлы не знают ни распрей, ни ссор.
Они терпеливы, скромны и одеты неброско.
И строят они колыбели для младших сестёр
и трон для царицы из самого лучшего воска.

Ещё для царицы они созидают покров
из тайных мечтаний – и это, наверное, значит,
что пчёлы не плачут над горестной тайной миров,
а бедные люди над этою тайною плачут.

А там, среди звёзд, в запредельной живой тишине,
где ангелы светлые тоже роятся, как пчёлы,
где помнит Господь о тебе и скорбит обо мне,
звучат, словно колокол, полные жизни глаголы.

Но время пришло – и уже зацветает шалфей,
окутал чабрец золотым ароматом округу, –
и ходит по лугу весёлый апостол Матфей,
и души людей обращает внезапно друг к другу.

Он весь – словно пламя, и лик его – света поток,
он здесь, на земле, призывает к небесному дому,
и мчится живая душа, как пчела на цветок,
чтоб жаждущим сердцем припасть к человеку святому.

Прильнёт – и поймут пауки средь своих паутин,
печальные люди, рабочие пчёлы и птицы,
что в День Благовещенья выткал святой Иустин
покров златотканный для нашей Небесной Царицы.