Роман Сорокин

Два цикла стихотворений

Об авторе: Поэт, драматург, прозаик, продюсер фестиваля молодой поэзии им. Леонида Филатова «Филатов Фест» и мультимедийного проекта «Царь-Пушкин». Артист и режиссер Московского театра поэтов Влада Маленко. Родился в 1987 г. в городе Малая Вишера Новгородской обл. В 2007 г. переехал в Москву, где закончил тетаральный институт им. Бориса Щукина. Победитель всероссийской литературной премии «Гипертекст» им. А.Б.Чаковского, финалист национальной литературной премии «Слово» в номинации «Поэзия. Мастер» и др. Публиковался в журналах «Юность», «Огни Кузбасса», «Москва», в Литературной газете и др. Автор книг стихов «Утешительные слова» (2026) «Ручной журавль» (2026) и книги прозы «Скучные лица» (2026) Стихи переведены на английский, китайский и малайский языки.

Общеизвестно, что Лев Толстой не любил поэзию. Считал, что писать стихи, учитывая рифму и размер, это все равно, что пахарю идти за плугом, выделывая танцевальные па… Однако он любил поэта Афанасия Фета и ценил его поэзию. Они дружили более двадцати лет, многие годы переписывались. Сохранилось 171 письмо Толстого к Фету и 139 писем Фета к Толстому.(!) В них много личного, но много и литературы, в том числе – рассуждений о природе поэзии, ее сути, о вдохновении. Нельзя сказать, чтобы друзья полностью сходились во мнении. Толстой считал, что сила поэзии лежит в любви и направление этой силы зависит от характера поэта. Фет указывал на иррациональный характер поэтического творчества, зависимость поэта от высших провиденциальных сил, подчеркивал, что «поэту надо ждать Бога, когда, хоть тресни, а надо сказаться душой, воздерживаясь от…бессмысленных рифм». Интересно также, что Лев Николаевич и Афанасий Афанасьевич переписывались не только прозой, но и стихами, причем прозаик в этом случае ничуть не уступал поэту в изяществе стихосложения. Толстой ценил в Фете поэта, по его словам, «творившего по-журавлиному, непонятно для себя самого, то есть, истинно».
Нам показалось интересным предложение поэта Романа Сорокина – два цикла стихов о двух писателях. О величайшем прозаике и противоречивейшем мудреце. И о тончайшем поэте и прагматичнейшем помещике. Но на самом деле – и о себе тоже. Это не литературные стихи, но серьезные – о литературе.

Лев

1.
„Жизнь не игрушка, а трудное дело“ –
ясно представилось мальчику Лёве.
Так и поехало, и заболело,
и заловило на брошенном слове
в добрую почву, в хороший суглинок,
чтоб в сентябре собирать яровые,
чтоб не топтали сапог и ботинок
сорные наши цветы полевые.

„Кто мы и что мы?“ – извечные мысли,
из-за которых не видно покоя.
Но хоть к кому ты себя ни причисли,
нету ответа на „что я и кто я“.
Каждый поступок наш – это улика
в пользу души против слабого тела.
Мы незабудки, вьюнок, повилика,
клевер, ромашка, подснежник, омела…

2.
Время уходит и тает в тумане,
не прибавляя ума.
Летом с телегой забыли про сани,
и наступила зима.

Так заигрались беспечно, что даже
не подготовились мы.
Детство и юность – убежище наше
от неизбежной зимы.

Где же горячий песок под ногами,
тёмная зелень травы?
Кончилось всё, и повисло над нами
грязное небо Москвы.

Кончилась яснополянская нега,
и наступил холодок.
Женщину лепим из мокрого снега
и заливаем каток.

Что бы мы там от себя не скрывали,
а всё равно дураки.
На ноги долго и трудно вставали,
чтобы отбросить коньки.

3.
Только заговорил про веру
в свет божественный и добро,
тут же русскому офицеру
прилетает к ногам ядро.

Не взорвался снаряд случайно.
Бог сберёг или повезло –
это главная в мире тайна,
то же с верой в добро и зло.

Всех убитых, конечно, жалко,
но театр войны таков.
В сентябре пересохла Джалка,
обнажила тела врагов.

Там, на юге, белеют кручи
недоступной ещё стены.
Гениальный и злой поручик
отрекается от войны.

Эта истина прописная
не открыла ещё ему
артиллерию у Дуная
и тяжёлые дни в Крыму.

4.
Человечек был простой,
но его сломали.
И теперь он – Лев Толстой.
Не сойдёт с ума ли
от поломки человек?

Тяжко жить на свете.

Был хотя бы оберег –
табачок в кисете.
Но и этот отсырел
на плохой погоде.

Человечек постарел,
стал профнепригоден.

У него со всех сторон
сплошь дурные люди.
Ничего не хочет он,
никого не любит.

Если чисто и свежо,
ищет он подвоха.
Здесь ему нехорошо,
там и вовсе плохо.

Уронил в траву пятак –
потерял пять гривен.
Всё не то и всё не так,
сам себе противен…

Посреди кавказских трав,
в безмятежной лени
„…тот, кто счастлив, тот и прав…“ –
порешил Оленин.
И пошёл, куда глаза
смотрят одиноко.

Впереди гремит гроза
и блестит дорога.

5.
Есть оплошности и огрехи
у любого, а потому
всех разделают под орехи,
как предстанем по одному.

Кто-то делает всё, что хочет,
кто-то прячется ото всех.
Первый раз запевает кочет,
намекая на страшный грех.

Повторяются крики эти
на второй и на третий раз
для того, кто сидит в карете
по дороге на Арзамас.

Это альфа или омега,
темнота или белый свет?
Посмотрите на человека:
он потерян, когда раздет.

Было счастье не за отрогом,
а всего лишь за той верстой,
где не спорит с единым Богом
человеческий граф Толстой.

И выходит, что в этом споре
от пытливости и ума
возникает уже не горе,
а пожизненная тюрьма.

6.
В Ясной Поляне вечерний мрак
нашей смешанной полосы.
Вместо положенного „тик-так“,
„кто ты – что ты“ стучат часы.

Был Севастополь, была Чечня,
где букашкой лежал в траве.
„Но что останется от меня?“ –
бьётся страшное в голове.

Не важно, чем ты своё снискал,
серебром или же сохой,
ведь человек по природе мал,
не хороший и не плохой.

Вот и выходит, что нечем крыть:
честный горец или абрек,
трудное дело – на свете жить,
если понял, что человек.

7.
Начальник станции Озолин
смотрел в окно.
Он жизнью был вполне доволен,
притом давно.

И наблюдая блеск осенний
жд-путей,
не ждал от жизни потрясений
и новостей.

Он не желал другого, то есть
судьбы иной.
Но вечером прибудет поезд,
а в нём – больной.

И на озолинской постели
большой пастух
по истечении недели
испустит дух.

А дальше будет тела вынос,
пойдёт кортеж,
в котором (ты уж, Лев, прости нас)
стада всё те ж…

Из Фета

1.
Идеальный мир разрушен.
Заведу себе хозяйку,
чтоб готовила мне ужин,
запекала в печке сайку,
подавала к водке грузди
и застенчиво молчала.
Раз нельзя дышать без грусти,
не бывает идеала,
если счастье эфемерно,
то пускай хотя бы это.
Как там сказано у Фета?
Жаль не жизни? Это верно.

2.
Не надо фантазий
Но вообрази
Как дед Афанасий
Идёт по Руси

На фоне заката
Чернеют поля
Заботливо сжата
Родная земля

Пылают зарницы
Немеет река
Вечерние птицы
Летят в облака

А он всё шагает
Да ягоды ест
И всё понимает
Про Мценский уезд

Где разные вещи
О крае родном
Слагает помещик
Поэт-агроном

И если пригубит
То будучи пьян
Жалеет и любит
Несчастных крестьян

Которые бедно
Живя в кабале
Проходят бесследно
По горькой земле

И как тритикале
Пшеница сиречь
Готовы в финале
В озимые лечь

Чтоб в новом сезоне
Опять прорасти
И быть на ладони
У неба в горсти

Но я не об этом
Об этом потом
Хочу быть поэтом
С гусиным пером

В пределах именья
Слоняться в саду
И стихотворенья
Слагать на ходу

О чувствах высоких
И птичках лесных
О зеленооких
Особах иных

И жизнь подытожив
В последней строфе
Без страха и дрожи
Уснуть на софе

Не время для басен
Но басен и нет
Однако прекрасен
Загадочный дед

Пускай он шагает
Да ягоды ест
И всё понимает
Про Мценский уезд

3.
В поэзии много обмана
и правды на грани вранья.
Она состоит из тумана,
но выглядит как полынья.

Увидишь поверхность такую –
и хочется на глубину.
Казалось бы, время впустую,
но вечность стоит на кону.

Что все принимают за норму,
то, в общем, и выглядит так.
И стоит ли в сложную форму
окутывать всякий пустяк?

Чтоб критик усердный под лупой
вычитывал мудрость, хотя
кругом несусветная глупость
и рифма „огня-уходя“.

4.
Мир делится на тех, кто ходит с плугом
и у кого шампанского фужер.
Одни всё получают по заслугам,
другие по рождению уже.

Какая здесь открыта перспектива,
когда вас называют „господин“.
Легко носить, да и звучит красиво
дворянская фамилия Шеншин.

Совсем не то, что называться Фётом.
Живи себе и корни не таи,
осматривай под милым царским гнётом
земельные владения свои.

Наличие непримиримых классов
в России проявляется вполне.
У ослика по имени Некрасов
тяжёлая поклажа на спине.

5.
Как важно знать своё происхождение,
ещё важнее – каково оно.
Поэзия – всего лишь наваждение,
ей рабство и дворянство – всё одно.

Она не выжигается железиной,
не ставится ни меткой, ни клеймом.
Придёт крестьянству, значит будет песенной,
дворянству — так запишется пером.

6.
Почитаю сборник Фета.
Так растрогаюсь, что вскоре
прибегу к тебе с приветом,
позабыв о нашей ссоре.

На дороге сохнут лужи,
блещут солнечные пятна.
Помирюсь с тобой и тут же
побегу к себе обратно.

Неба радостная ясность,
в нём — стеклянные стрекозы.
Вроде сущая пустяшность,
а уже от счастья слёзы.

Всё же прав помещик этот,
сочинявший лёгким слогом.
А стихи – хороший метод
рассказать тебе о многом.

7.
Прочти стихи с эпиграфом из Фета,
а может быть, и Фета самого.
Конечно, Фет – не мятная конфета,
но тоже освежает ничего.

Когда нас бьют и сталкивают лбами,
нам не давая мирно созидать,
необходимо из кровавой бани
в предбанник выйти, чтобы подышать.

Хотя стихи возвышенного Фета
и не спасут вселенную от бед,
поборником естественного света
является забытый нами Фет.

И если у тебя сейчас одышка
и ужас пробирает до кишок –
тебе поможет маленькая книжка
и самый незатейливый стишок.

Когда летит кровавая комета
и кажется, что мир сошёл с ума, –
открой простую лирику поэта,
прочти её – и растворится тьма.

Среди огня и стука наковален
(куётся мир, разрушенный грехом)
ты, так же как и я, сентиментален –
нет-нет да и заплачешь над стихом…