Журнал поэзии
«Плавучий мост»
№ 2(44)-2026
Александр Балтин
Горячий холод Владислава Ходасевича
1
Вы замираете перед зеркалом, вглядываясь в собственное, постаревшее отражение, и не понимаете – было ли былое?
Вы просто вчитываетесь в стихотворение Ходасевича «Перед зеркалом», сделанное сухо и страшно, ничего не объясняющее, живописующее ситуацию с онтологической силой: прозаично, жемчужно-поэтично.
Ходасевич в определённом смысле поэт таинственных отражений, зыбкостей, мерцаний: и – очень жёсткой словесной конкретики, позволяющей проследить путь зерна.
…великий путь роста, круговращения всего, дающий бесконечное продолжение жизни, в которой мы участвуем так кратко.
Так, особенно показателен его белый стих, сделанный с тою мерою силы, которая не подразумевает никакого движения в сторону: всё на ясности мысли и образа, образа, переходящего в мысль:
В огне, в бреду. Но грубый лекарь щедро
Пускал ей кровь – и, обессилев, к утру
Восьмого дня она очнулась. Люди
Повыползли из каменных подвалов
На улицы…
Жестокая картина растворяется в мере обыденности, чья алхимия постепенно уравнивает всех…
Впрочем, способных описать ситуацию, пропустив её через призмы поэзии, всегда не слишком много…
Он мрачный поэт – он видит увядание, чувствует его, знает иллюзию времени.
Его не обманешь.
Он метафизик высокой пробы: «Путём зерна» доказывает это:
Отец его и дед по тем же шли путям.
Сверкает золотом в его руке зерно,
Но в землю черную оно упасть должно.
И там, где червь слепой прокладывает ход,
Оно в заветный срок умрет и прорастет.
Есть в его поэзии великолепная, щедрая, математическая точность: выверенность деталей: Ходасевич, кажется, больше, чем кто-либо другой соответствует понятию «гармония».
Всё, что должно, прорастёт в своё время: хорошо верить в это.
…Кончеев из набоковского романа: вариант Ходасевича, участвующего в беллетризованном мире, не был обеспокоен славой; вероятно и прообраз также: и то, что стихи его проросли через глыбы времени, свидетельствует о тотальной силе оных.
2
Острая грань – и сухая математика строки; словно вдохновение и абсолютный поэтический, версификационный расчёт сливаются в одно, образуя алхимическую субстанцию…
Оптика В. Ходасевича особая: сквозь внешние проявления данности, сквозь напластования различных деталей проступают коды всеобщности: того единого дела, о котором вдохновенно и фантастично повествовал старый русский философ Н. Фёдоров:
Сойдя во мрак, умрет – и оживет она.
И ты, моя страна, и ты, ее народ,
Умрешь и оживешь, пройдя сквозь этот год, –
Затем, что мудрость нам единая дана:
Всему живущему идти путем зерна.
Тут мистицизм высокой пробы: далёкий от праздного и естественного любопытства: что там; тут огни подлинного знания – и спокойствие их белого горения обещает правду людям.
Сомневающимся, мало верящим…
…хотя в жизни сам Ходасевич кажется скептиком, «Путём зерна» погружает нас в океаны такой запредельной подлинности, что натяжение всяких страхов ослабевает.
…неприятие себя есть мера, необходимая для дальнейшего духовного движения: а оно бесконечно: его не остановить, не отменить, не замедлить.
Сильный шар антологического стихотворения «Перед зеркалом» давит сознание: правдой и мастерством, с котором отшлифованы строки:
Неужели вон тот – это я?
Разве мама любила такого,
Желто-серого, полуседого
И всезнающего, как змея?
Разве мальчик, в Останкине летом
Танцевавший на дачных балах, –
Это я, тот, кто каждым ответом
Желторотым внушает поэтам
Отвращение, злобу и страх?
Опыт топится хворостом возраста, и Ходасевич, предлагая свой – экзистенциальный, уникальный – снова касается темы всеобщности, выраженной отражением в мутноватом от времени стекле.
Ему был присущ и своеобразный юмор: с изломом, в чём-то предвосхищающий обериутов:
Стукнуло где-то под крышей окно.
Свет промелькнул, занавеска взвилась,
Быстрая тень со стены сорвалась –
Счастлив, кто падает вниз головой:
Мир для него хоть на миг – а иной.
Ах, треклятое однообразие бытия!
Противная прогорклость повседневности…
Преодолеть же – хоть так.
Но в основном для Ходасевича характерно предельно серьёзное отношение к действительности: он изучает её стихом: её, повседневность, историю, тысячи тончайших связей, организовывавших людей, так, как организовали…
Результатом исследования стал поразительный свод поэта: роскошью лучей своих отменяющий любые потуги времени торжествовать.
3
Тютчев, Сологуб, Державин…
Ходасевич-критик чрезвычайно наблюдателен: ни одно движение мысли великих предшественников, воплощённое в строках, не ускользнёт от чёткого, остро сфокусированного взгляда…
Вместе – необыкновенная тонкость отличает его статьи: шкала этого качества не разработана ни в психологии, ни, тем более, в литературоведении, однако, читая и перечитывая статьи Ходасевича, думаешь именно о ней: о погружении в мир, где надо иметь дело с тенями и оттенками, с изумительными отливами, с привкусом неба, и ощущениями, касающимися тайных полей личности.
Он пишет красиво и выпукло; и выразительность статей такова, что вроде бы с детства известные стихи классиков воспринимается по-новому, словно стекло протёрли.
Мускульная сила и энергия фраз!
Они – точно продолжение собственных строк Ходасевича: таких сильных, столь пёстрых…
В «Некрополе» – книге и мемуарной, и критической – Ходасевич ткёт, соплетает, прорисовывает портреты поэтов серебряного века: тех, кто собственно и посеребрил его; он их вспоминает, и точно перевоссоздаёт; он их изучает, и вместе просто рассказывает о них.
История становится очевидней.
История литературы – как часть общего процесса глобальной истории – становится более выпуклой и интересной благодаря прозаическим работам большого поэта В. Ходасевича.
4
Жизнь, густо наполняющая сознание разной разностью, не фильтрует содержание оного, и процент нелепого и ненужного здесь очень высок.
Плюс – поднимающиеся из бездн оттенки всех сортов страха, страстей, индивидуального, не столь опасного безумия…
Можно ли всю эту крепко заваренную кашу адекватно отобразить?
Не говоря – отменить, очистить сознание до пределов, когда человек становится нищим духом: то есть столь чистым, что готов принять высшее, золотящееся содержание?
Насчёт последнего сложно, а вот выразить вечное бурление в краткой, компактной, поэтической формуле оказалось возможным:
Перелети, пере- что хочешь –
Но вырвись: камнем из пращи,
Звездой, сорвавшейся в ночи…
Сам затерял – теперь ищи…
Бог знает, что себе бормочешь,
Ища пенсне или ключи.
Так звучит маленький шедевр Ходасевича, показывающий постоянную интенсивность работы сознания, подсознания, надсознания…
От последнего – плохо изученного и вообще мало постижимого – здесь «перелети» – всё низовое, пустое, скверное, и «звезда», и «камень из пращи» – вполне достаточно, и всё это из поэтического арсенала, манящее, сулящее…
Вечное стремление взлететь логично для поэта: он и взлетает – в лучших своих творениях.
Но снова приходится низвергаться: в плотскую реальность, в бездны быта…
Снова.
Финал стихотворения об этом.
Но никто, кажется, лучше не передавал неистовость вершащегося постоянно в сознании, чем Ходасевич этим семистишием.
Примечание:
Александр Балтин родился в Москве, в 1967 году. Член Союза писателей Москвы, автор 85 книг. Постоянный автор ПМ.