Юрий Бородин

В пределах охраняемого мира

(О книге Василия Нацентова)

Василий Нацентов. Хорольская балка. М.: Пироскаф, 2025.

Первый сборник поэта из Каменной Степи Василия Нацентова „Лето мотылька“ увидел свет шесть лет назад, когда его автор только перешагнул двадцатилетний рубеж.
И, несмотря на стилистическую эклектику „Мотылька“, в нём уже угадывалась целостность поэтического мира Нацентова. Этот мир был связан с обживаемым автором собственным „птолемеевским“ пространством, удерживающим в необходимых пределах „вневременность“ мифического мышления.
Границы этого пространства в определялись самым ближним кругом, который обозначался контекстуальным понятием САД, присутствующим в каждом втором стихотворении. С метафизической точки зрения – это образ художественного хронотопа, в котором существовал лирический герой.
Собственно, та же „садовая атрибутика“: деревья, птицы, насекомые, трава, цветы и проч. – это тот материал, из которого Нацентов черпал не только изобразительно-выразительные средства, но подчас и героев.
Поэтический язык Василия Нацентова, как в первом, так и в новом сборнике, продолжает питаться не только из орнитологического, но из флоро-энтомологического вокабуляра, что придаёт атмосфере его мира некий „эдемский колорит“. В какой-то мере ему подошло бы определение, какое дала однажды Ольга Седакова Леониду Аронзону: „поэт райской памяти“.
Причём все эти „райские“ птицы, растения, насекомые у Нацентова не напрашиваются на метафорическое или символическое значение – это случается редко, типа: „Они бы спели соловьи труда, дрозды надежды, будущего славки…“ Чаще всего в художественном смысле вся эта атрибутика важна своими именами и названиями:

Здесь мы имеем дело не с языком цветов – флориографией, несущей символический смысл, а с чистой номинальностью.
„Хорольская балка“ открывается стихотворением, в котором как раз упоминается тот самый „сад“: поэт прощается с ним как с детской мечтой:

А вот в последнем стихотворении сборника окружающий мир поэта предстаёт в образе леса, именно уже в него „перерождается“ душа лирического героя:

Слово же „сад“ встречается в новом сборнике, кажется, всего лишь два-три раза, и погружено оно в раствор драматического контекста:

И если раньше у Нацентова „рай-хронотоп“ выражался в образе рукотворного сада, то теперь пространственно-временные границы расширяются до естественного лесостепного ареала – реального ландшафтного комплекса, чьё название – „Хорольская балка“ – безусловно, обретает глубокое иносказательное значение и таковым выносится в заглавие стихов.
В своих рецензиях на „Хорольскую балку“ Анна Аликевич и Денис Балин находят очень точное определение для строго и даже ревностно обозначенного хронотопа Василия Нацентова. „По большому счёту, – отмечает Аликевич, – книга называется „Заповедник“, и название своё оправдывает“. А Балин уточняет: „Это частная территория лирического субъекта выстраивается как своего рода „внутренний заповедник“, где окружающий ландшафт служит источником рефлексии, формируя художественную систему с устойчивым кругом мотивов“.
Добавим к этому, что прямое значение понятия „заповедник“ – особо охраняемая природная территория – прямо экстраполируется на его иносказательное значение, как особо охраняемый „поэтический мир“, который автор ограждает от мира реального, внешнего. Лишь иногда „беспилотное небо“ личного заповедника нарушают БПЛ или вертолёт, да порою, вместе с гулом реального бомбардировщика, треск желудей под колёсами велосипеда напоминает автоматную очередь. Не допускается и всякое постороннее человеческое присутствие, способное нарушить хрупкое равновесие заповедного ареала. Строгими границами поэтического мира обозначена „жизнь внутри себя“, которая, по мнению поэта, и даёт ощущение свободы, и в первую очередь творческой.
Но она уже не есть свобода „порхающего мотылька“, она – в системе, которая объясняется пересмотром взгляда автора на традиционные формы. Сам Василий Нацентов признаётся, что „именно традиционная форма… адекватна – и ритмически, и семантически – современному языку… Я долго искал форму, в которой можно было бы адекватно говорить о Каменной Степи (моей малой родине, ландшафтно-культурном феномене), и только благодаря античным сюжетам и образам я, кажется, нащупал верный путь …“ И действительно, истоки традиции, о которых говорит автор, лежат в античности. И здесь речь идёт не только о сюжетах с использованием соответствующих мифологем, но и об архитектонике стиха.
Свободный стих Нацентова – это не совсем современный верлибр, а в каком-то смысле преобразованный античный, латинский стих, для которого, как известно, характерен прежде всего метрический строй, а не созвучное окончание строк. Если использовать выражение самого поэта, то это некая „тень гекзаметра“. Создавая определённый, нередко логаэдный, ритмический рисунок, Нацентов пытается расковать поэтическую речь, высвободить её из-под опеки привычных, ожидаемых рифм, иногда сознательно используя „конфликтное созвучие“, подчёркивая тем самым незначительность для него такого „искусственного“ приёма, как рифма:

Вместе с тем, античный контекст с „полынью сухой латыни“ вносит в тональность „Хорольской балки“ некую горечь одиночества, тревоги и неуюта:
„Какая разлука кругом… страшно вспугнуть одинокую взрослую птицу и остаться совсем одному…“; „ёж полон земли и плача“; „Страшно… Холодно. Ни одной пчелы“; „Холодное лето… русское горе… огромная злая земля“; „смотрю на унылую нашу окрестность“; „постепенный таинственный холод проникает, как ложь между нами“. А у мыши поэт умудряется разглядеть „катюшемасловские глаза“, олицетворяющие страдание.
На наш взгляд, на атомосферу нацентовского „заповедника“ явно проецируются мотивы „Скорбных элегий“ Овидия, судьба и творчество которого вызывает у Василия давний глубокий интерес. Ссылка римского поэта во многом предопределила не только тональность его позднего творчества, но и жёсткие пространственно-временнЫе границы овидиева поэтического мира.
Василий Нацентов пытается выстроить диалог-перекличку с римским поэтом, предваряя одно из свои стихотворений эпиграфом из Овидия:

И вот лирический герой Нацентова как бы откликается из этого „запредела“, из этого „ничто“: „Это я – из безлюдья и мрака, долгое эхо скитаний, страх, варваров рокот, за Борисфеном – гелоны, будины, меланхлены, Я из тёмной Сарматии странник. Я и есть то ничто, кочующий в этих кибитках, живущий в этих палатках… Овидий, сосланный Августом в эти далёкие Томы, слышишь мой шорох, мой шёпот из тьмы ледяной…“.
Это обращение из одного пространственно-временнОго предела в другой показывает, что свобода „внутренного заповедника“ поэта – вещь иллюзорная, она оборачивается такой же „ссылкой“, пусть и добровольной. Автор, обращаясь к римскому поэту, жёстко констатирует: „Думаешь легче? Нисколько“.
В другом месте Нацентов более чётко обозначает роковое целеполагание существования поэтов: „Мы давно пророки в аду“.
В стихотворении „Искушение Святого Антония“ Нацентов, на первый взгляд, отсылает нас не к известной архетипической истории, а к одноимённой картине Босха, где поэт прибегает к изображению причудливого гротеска „мира наоборот“:

Тут мы отмечаем, что в описание кошмарных гибридных существ как адского порождения вкраплены элементы „райского антуража“: „зёрна спасения мира“, „винограда волшебная ветка поющая“, „трубодуры“, и обязательно птицы – „щеглы“. То есть, всё это сосуществует совместно в едином пространстве – без привычного строгого разделения…
Безусловно, на всё это внешнее изображение проецируется глубокая амбивалентность внутреннего мира лирического героя, который пытается, подобно Святому Антонию, вести борьбу со своими демонами: страстями, страхами и сомнениями, подтверждая известное представление о том, что „рай“ и „ад“ существуют внутри человека, смешиваясь в повседневной жизни. Отсюда и возникает глубокая рефлексия, которая отменяет всякие „охранные границы“ в пространстве, такого же текучего и непостоянного, как и время – этой, по словам поэта, „верной своему телу блудницы“.
И кажется, что лирический герой Нацентова больше открыт „прошлому“, пытаясь в нём изыскать исток тайны времени, уподобляя себя „археологу“: иначе как исследовать „курган собственного погребения“!
Но, с другой стороны, вынужден принимать очевидное:
„Я знаю, что нельзя ничего вернуть, повторить,
что всё прошлое заканчивается ранней весной,
совсем умирает“.
И тем не менее, „уже смирившийся с мироустройством“, постоянно пытается убедить себя в том, он „совсем, как все остальные травы, деревья, люди, бессмертные ещё и живые, не бывает, но будет, будет“.
„Всем доступно твоё бессмертье, балка“, – заявляет поэт, имея в виду пантеистическое его достижение:
„Первый раз я подумал о смерти… что можно не умирать, стать ветром, облаком стать…“ , или „повториться на ножке лапландского мака“.
И, вместе с тем, он убеждает себя в том, что „всё здесь и сейчас, всё навсегда, и грома ждут и боятся, как смерти и воскресения“.
То есть, природа поэтического мышления Василия Нацентова МИРОЗДАНЧЕСКОЕ, выражающее то самое „многовечное вездесь“, которое не предполагает никаких разделений, границ и пределов. Внешне строгая обособленность его „заповедника“ – явление абсолютно условное, никак не связанное с эскапизмом.

Примечание:
Бородин Юрий Николаевич родился в 1953 г. в Воронеже. Окончил Воронежский пединститут. Член Союза журналистов России. Автор нескольких книг, а также литературоведческого исследования «Свободный стих». Живёт и работает в поселке Панино Воронежской области.