Журнальное обозрение

Вера Калмыкова

Внутренние темы русской поэзии

Статья 6. «Мой компас земной», или Надежда и неожиданность»

Хороший поэт Николай Добронравов, и тем, кто превозносит песни Шамана, неплохо было бы его тексты глазами почитать. Однако что ж начинать обзор критическим фе, пусть и завуалированным; нельзя ли сразу к делу?
Странный образ жизни, который мы себе устроили в 2022-м и который нас вполне устраивал, к 2026-му превратился в самоподдерживающийся, самовоспроизводящийся механизм, скорее внешнюю форму, обычай, привычку, чем действительно нечто осмысленное и человечески наполненное. Мы поняли, что есть только одно мировоззрение: нельзя целенаправленно убивать детей, стариков и животных. Ибо любая жизнь ценна, но ценность жизни беззащитных и в том, что она отделяет человеческое от нечеловеческого. Все остальные принципы, взгляды и прочие установки – слова, слова, слова, после которых Гамлету пришлось стать убийцей.
Никто из нас, живущих в это время даже в самой дальней самоустранённости от нашей общей беды, уже не станет прежним, если хоть раз за четыре с лишним года включил телевизор или просмотрел новости в социальной сети. Поддерживать внешнюю благопристойную форму, кстати говоря, не так плохо (NB: подумать об этом), во всяком случае, не упадёшь на асфальт и не забьёшься, услышав количество погибших, увидев лица родителей убитых подростков. Надо как-то выживать не только внешне: чтобы самому остаться в уме и памяти, надо что-то такое вырастить внутри себя, простое и действенное.
Например, больше говорить друг с другом. Перестать воевать поэтическими группировочками стенка на стенку. А также попробовать воскресить в себе умение надеяться – не на «всё будет по-старому» (не будет), но на прекращение огня по беззащитным. Этого не так уж мало.
Надежда – героиня одноимённого стихотворения 80-летнего Владимира Алейникова, открывающего первый номер «Плавмоста» за 2026 год. «Владелица обители воздушной», «Хранилище преданий и письмён» представлена олицетворённой категорией, но сколько в ней вечной женственности – в мандельштамовско-цветаевской интонации города-женщины, в блоковской – женщины-страны. «Бывало, думал: всё ли ты со мной? – / Прислушивался к голосу из ночи – / И мне твои разбуженные очи / Дороже были мудрости земной». У категорий разбуженных очей не бывает, это прерогатива жён. «В забвенье пропадал иль во хмелю, / Иль смерти зрел жестокое обличье» – тоже скорее бытовая ситуация, обращение к близкой. «Есть память, человеческой древней, – / В рыдании живёт она и стоне, – / И вновь твои горячие ладони / Гнездо свивают в судороге дней. / В той памяти – рождений череда, / И ты, о восприемница благая, / Ребёнка из купели принимая, / Его не покидаешь никогда». Это мать, повитуха, крёстная, бабушка. Женщина. Конкретная. Любая.
В стихотворении «Памяти 2024 года» Вадиму Седову удалось то, что получается крайне редко: перевести в регистр высокого поэтизма кровавые события 2024-го, когда в концертном зале «Крокус Сити Холл» в Красногорске заживо горели люди, уничтоженные в соответствии с некоторым мировоззрением. Оно полагает себя существующим и даже, как ни удивительно, претендует на системный характер компонентов (не скажешь «ценностей»). У Седова иной лик надежды, чем у Алейникова: он осмысливает их, во-первых, как множественность, во-вторых, как беспочвенность – это скорее иллюзии: «по долгому мосту, не прячась людных мест, / входила смерть в Москву, на ярмарку невест, / вдоль арок и колонн, не подымая вежд, / рождая легион беспочвенных надежд / на новые пути, на перемену мест, / немного подкрутив механику небес – / и тьма на мир легла, и полночь на часах». «Соборная игла», «нараставший звон», даже «паноптикум звёзд» – всё это приметы книжного стиля, не утратившего торжественной поступи со времён Ломоносова. Современность представлена, например, «шеллачными небесами», вдруг отозвавшимися красивейшей звукописью – «миллионом ожиданных щедрот» (оба сочетания слов родственны прежде всего фонетически, но и по смыслу тоже!) с удвоенными сонорными, с перекличкой щелевых, с редуцированным, а потом ударным о, с тонким стоном-звоном и… Так редко бывает, чтобы изысканные метафоры перекодировались на язык социальных реалий: да, хочется сказать сниженно, мы ждали комфорта безмятежного потребительства, а обернулись наши надежды обугленными человеческими телами в Одессе и в Красногорске.
Венчает всё это красивейшее текстовое здание, ещё более страшное из-за красоты речи, банальнейший разговорный фразеологизм: «смерть шла… / среди замёрзших рек завешенных зеркал / выкашивала тех, кто под руку попал».
Целиком посвящено надежде как упованию на лучший вариант развития настоящего стихотворение Михаила Гундарина («Сибирские огни», 2026, № 4): «чего нам ждать на что надеяться / скользя во временно́й петле? / больное вырастает деревце / на этой каменной земле / но вырастает же!» Вырастает – а значит, оправдаются и ожидания, хотя это и кажется невероятным: недаром в стихотворении так много глаголов в будущем времени (увидимся, обидимся… умрём, но «опять», т. е. с надеждой на повторение, если не прямо на воскресение).
Интересно, что в тексте Гундарина звучит мотив имперсонализации – как у Дмитрия Вилкова («Урал», 2026, № 5), хотя Вилков ведёт речь о надежде-призраке. Но всё-таки у него она иного свойства: «В школе я больше всего любил географию, /Потому что только география / Давала призрачную надежду / Однажды / Выйти из дома / И никогда не вернуться. / А затем в старших классах / Я больше того полюбил астрономию. / Потому что она дарила надежду, / Растеряв всё, / Сгинуть, / Исчезнуть в мировых пространствах / И безднах, которым и названья-то нет, / Забыв себя, себя забыв, забыв, / И однажды / Найтись, / Вернуться / Подобно никем не узнанной / Комете». Надежда на утрату собственной личности, пожалуй, психологическая катахреза, но тем не менее в верлибре Вилкова она описана подробно и конкретно, шаг за шагом, вплоть до возвращения лирического героя неузнанным и непознаваемым. Небытие, оказывается, тоже может быть объектом надежды, особенно в юности, когда от него ждёшь всего-навсего иного бытия, не понимая, что частица не- может быть и недвусмысленной. И в зрелости тебе уже трудно сделать выбор – подниматься или не подниматься в область собственных кажимостей, на реальность которых ты так надеялся, будучи молодым.
Удивителен этот мотив потери себя, ведь столь разные поэты, едва ли знакомые друг с другом, не договаривались его использовать. Стихотворение Фарида Хайруллина «Колыбельная» («Волга XXI», 2025, № 6) с него и начинается: «Не думай обо мне. / Не думай ни о ком. / Пусть с лёгкостью душа / Покинет оболочку. / Отчаянье пройдёт. / Мы всё переживём». Выход за собственные пределы как будто освобождает место для надежды, становится основой её появления. «Там хлещет океан / По пристани пустой, / И пляшут журавли / На Лунном побережье, / Там, к югу от земли, / Мы встретимся с тобой, / Открытые теплу, / Рассветам и надежде…» Получается, будто и нельзя остаться собой, нужно непременно утратить самость, чтобы душа открылась обновлению, часть которого – способность надеяться, связанная с ощущением тепла и радостью рассвета.
Дмитрий Шуралёв («Москва», 2026, № 4) разрабатывает тот же мотив, также, как и у Хайруллина, завязанный на природные, читай космические процессы: «Мечется эхо взволнованной тенью. / Дыбятся волны громадной пучиной. / Тысячелетия, словно мгновенья, / в ней растворяются невозвратимо». Море эха, конечно, – метафора странной среды, которая в контексте стихотворения прочитывается как бытие и небытие одновременно. В этой среде всё исчезает, растворяется, прекращает быть, хотя сама она, подвижная, как перпетуум мобиле, в своей вечно динамичной изменчивости остается вечной: «Всё, что, как водится, в муках рождалось, / существовало с надеждой на что-то, / распознавало и горечь, и сладость, – / тонет в бездонности водоворота…» Но высшее существование как будто и требует несуществования…
Ещё удивительнее, что героиня нашего повествования как будто не осмысливается поэтами как одна из христианских добродетелей вместе с Любовью и Верой. Вроде как способность надеяться составляет суть человеческой души, ан нет! Любить – да, верить – с некоторым скрипом, но больше да, чем нет. А вот надеяться… Подборка стихотворений Виталия Мухина («Север», 2026, № 5–6) так и называется по инципиту (первой строке) стихотворения «Матери»: «Когда надежда выйдет из доверья, / Когда с мечтой вот-вот порвётся нить, / Опять приду к тебе и скрипну дверью, / И попрошу бродягу накормить». Прямые высказывания Мухина имеют тот же психологический корень, что украшенная речь Вадима Седова.
Подведу, однако, итоги. Поэзия, как известно, обеспечивает бытие языка; пока она есть, он развивается (трюизм, но почему-то забывается). Таким образом, поэзия даёт словам смысл, этим самым она нас и учит (учимся ли мы, хотим ли учиться, другой вопрос). Никак не похожие друг на друга поэты, как получается из моего обзора, учат таму, что мы способны надеяться – а надежда получает возможность родиться в нас – при одном непременном условии: если мы от чего-то, что полагаем в себе чрезвычайно важным, откажемся. По совету Михаила Гундарина, «опять умрём».
А текст закольцевался: вырастить внутри себя следует умение от себя – отказываться. Дистанцироваться по меньшей мере. Давать чему-то значительно большему, чем наше личное, прорастать внутри нас.
Так родится надежда.

Примечание:
Вера Калмыкова род. в Москве (1967). Поэт, филолог, искусствовед, к. филол. н., член Союза писателей г. Москвы. Автор исследований по истории литературы и изобразительного искусства. Публикации в журналах «Аврора», «Вопросы литературы», «Гостиная», «Дружба народов», «Звезда», «Литературная учёба», «Нева», «Октябрь», «Перископ», «Сибирские огни», «Урал» и др. Литературный обозреватель журнала «Плавучий мост».