Михаил Мейлах

Стихотворения

Об авторе: Филолог – историк литературы, лингвист, поэт и переводчик. Родился в эвакуации в Ташкенте. Закончил филологический ф-т Ленинградского университета (1967), где учился на классическом и французском отделениях, и аспирантуру Ленинградского отделения Института языкознания. На основе диссертации опубликовал книгу «Язык трубадуров» (1975). Автор статьи о Бродском в Большой российской энциклопедии. Стараниями Михаила Мейлаха вышли в свет издания обэриутов (Д. Хармс, А. Введенский). Один из авторов первых переводов англоязычной прозы В. Набокова. С 2000 г. – заслуженный профессор Страсбургского университета. В настоящее время живет в России (Комарово). В 2025 г. в издательстве Геликон Плюс (СПб) вышла книга «Камерная музыка».

Из цикла «Ars poetica»

Музы капризной благоволенье,
флейты фригийской хриплое пенье,
сбившийся хор аонид:
– Милая гостья? – взглядом Медузы
туже затянет старые узы
и немотой затомит.

Милая гостья – колет и душит,
жаром подземным морит и сушит,
чтобы наперегонки
брызнул из тьмы сквозь клёкот и рокот
зауми древней шепот и ропот
рифм зацвели огоньки.

И с архаической полуулыбкой
милая гостья бубном и скрипкой
будит родной звукоряд,
и под конец, отчитавши сурово,
дарит единственно верное слово,
бросив невидящий взгляд.

De la métrique avant toute chose*

Рифм, ложащихся накрест,
необманчивый знак:
на двустопный анапест
наустил Пастернак.

И Ахматовой ода,
хоть разгадка не в том,
– «царскосельская одурь»,
петербургский фантом;

и звучавшее остро
лет тому двадцать пять:
«На Васильевский остров
я приду умирать», –

то Эвтерпа шаманит
с Мнемозиной au pair**,
но куда меня манит
этот странный размер

– шестикрылый анапест,
замутивший ключи?
Рифмы сложены накрест.
Слушай… слушай… молчи.

Из цикла «Камерная» музыка,
или «Игра а аду». Тюрьма.

Полгода в темнице. Полгода
в темнице. Полгода одна
безмолвная пела свобода,
звучала одна тишина.

И снова: „Полгода в темнице…“
и вот, замыкая уста
молчанию, в очи струится
святая Твоя пустота.
————

Сладковато-тошнотворный
теплый воздух коридорный
тянется в окно.
Хлебом пахнет или потом,
пылью или креозотом –
право, все равно.

Воздух мертвый, воздух горький…
И струя седой махорки,
сизой и густой,
от соседской самокрутки
разбавляет злой и жуткий
каторжный настой.

А навстречу из фрамуги
в задыханьях черной вьюги
со двора тюрьмы
истекает в клубах пара
смесь морозного развара
да январской тьмы.

И колеблясь в дымном свете,
тусклый воздух двух столетий
чертит невпопад
вечных врат стопою скорой
попираемые створы
„Сшествия во ад“.

* * *

Как ангел-истребитель, прокурор:
дубовым листвием на униформе
едва прикрыт бесполости позор.
И адвокат – коверный.

Из-под повязки на унылом лбу
поглядывает грузная Фемида.
– Пощады нет мятежному рабу! –
восстала девою Обида.

Дела идут. В судейское окно
глядит незарешеченная туча.
Бросок костей не заменяет, но
всецело упраздняет случай.

И как Эльбруса льдистый поплавок,
увиденный с соседних перевалов,
Исаакия твердеет куполок
над планиметрией кварталов.

В казенном доме скука – мухи мрут.
Садок судей заходится от скуки.
Над маятником мреет рой минут.
Фемида умывает руки.

И в месиве публичной кегебни
там, за барьером, будто заграницей,
отец и мать – на целый мир одни
родные траурные лица.

Partout la même chosе*

Везде все то же, и все та же здесь
советская немыслимая смесь –
laisser-aller**, и пыточка, и месть
– так, ни за что, и кровь, и без предела…

Но размывая остов бытия,
спасительного хаоса струя,
почти согласье прям его лия***,
в тюремный быт вливается несмело.

Из цикла «Камерная» музыка
или «Игра а аду». Зона.

Оранжевые цветы под налетевшим снегом.
Высеребрена позолота недальней рощи.
Нежных хлопьев косым разбегом
завороженный, я подумал, что проще
было бы не жить, чем жить. – Божественный мрак,
сыны света, власть тьмы… Путешественник на край ночи
утомлен. Впрочем, не как
я хочу…хочу ли я… впрочем…

УЧР ВС 389/36

Марсианская осень
в мартобре – а за ним
вереница невёсен
между каторжных зим.

Ледовитое лето
– что кромешный январь;
принимай, штабс-планета,
арестантс-календарь.

* * *
Может, уже и довольно – но все-таки этот
белый забор дощатый, этой колючей
проволоки путаница, круги, пируэты
на шипах – еще сберегают случай

сообщить навсегда, что в среду к одиннадцати ноль-ноль,
тысячелетнее царство еще стояло. Что мыши
серы, а волки сыты. Что отечества ледяной
дом на песке врос в вечную мерзлоту по крышу.

Из цикла Ars Amandi
P. P. P. S.

Лазурь и злато
легчайший бриз
нёс, гость крылатый,
в наш парадиз.

Но это лето
и та любовь
уплыли в Лету
как «Дым» и «Новь».

Два стихотворения

I.
Годами ткавшаяся ткань
Раздралась всуе – дрянь и рвань
осталась от бесценной ткани.
А был – запечатленный сад,
цветы и птицы, и закат
– такой, как где-нибудь в Иране…

Раздралось дивное шитье,
и не твое, и не мое,
и где челнок, а где основа?
Иосиф говорил – «не рань»,
а дети – «дождик, перестань»,
а жрец швецу не скажет слова.

II. Bal masqué

Предательства ползучий холодок,
измены попаляющая искра –
по когтю льва, по птичке – коготок,
увязший в кривде праведного иска

к Приапу, к бесу, к Бахусу, к Лилит,
к сатиру с нимфой… И куда как новы
ужимки перед россыпью улик
стареющего горе-Казановы.
1999

Taedium Vitae*

Бывает так – не до чего:
ни до того, ни до сего,
и Божий мир свело до мути
из ста оттенков черноты
без красоты, без лепоты
– энгармонизм безгласных tutti
без смысла, замысла и сути.

Но бог деталей всемогущ:
блуждающий в потёмках луч
захочет – высветит из плена
твое запястье, взгляд, кольцо,
твоё бессмертное лицо,
сонату си-бемоль Шопена,
– всё в жертву памяти нетленной.

Из цикла «Стихи разных лет»
Петербург в марте 2014 года

И не зима, и не весна,
а что-то вроде
зимой задолженного сна
самой природе

про вспять катящуюся ртуть
Невы воспетой
сквозь снежной круговерти муть
– обратно в Лету.

Из «SEFER HALOMOT»*

Утро прозрачности необычайной
тонет в лазури. Заварен чай, но
силится тщи** непробудный мозг,
снов расправив тугую замять,
их толчею переупрямить,
к яви вседневной прокинув мост.

Птичьи ли трели, блики и тени,
ветр, удививший веток плетенье,
да листвы спазматичная дрожь:
эта анархия – мать ли порядка,
как писали мы в школьных тетрадках,
или сродни сновиденьям ложь?

Сон ли Татьяны, «Сны о России»,
сон о лисичках, сны о Мессии –
кружится снов записных котильон;
сон ли Иакова, сон фараона,
сон ли во сне Наполеона,
сон Кальдерона, что жизнь есть сон?