Алексей Дьячков

Четырехклеточный корабль

Об авторе: Алексей Владимирович Дьячков родился в 1971 году в Новгороде. Окончил тульский политех, работает инженером-строителем в Туле. Публиковался в журналах «Новый мир», «Арион», «Волга», «Дружба народов», «Урал», «Новая Юность» и многих других. Книги стихов: «Райцентр» (М., 2010), «Государыня рыбка» (М., 2013), «Хлебная площадь» (М., 2021), «Дед и сад» (Ростов-на-Дону, 2024). Лауреат литературных премий. Постоянный автор «Плавучего моста».

* * *
Гуляет в папиросной гильзе море,
Над дном чаинки замыкают круг.
На выжившем в морском бою линкоре
Так хорошо идти на юг, мой друг.

Тревогой, после шторма глаз сощуря,
Не мучайся, ведь кто-нибудь едва ль
Тебе ответить сможет, спасся чудом
Каким четырёхклеточный корабль?

Забудь свою Америку, холерик,
Простенками кирпичными согрет,
Глухою ночью ты сойдешь на берег
За дымом от матросских сигарет.

С утра пройдешь по площади Восстанья,
Засмотришься в обед на грудь, на брошь,
А вечером тебя на стул поставят
И ты стихи о Ленине прочтешь.

Поверхностное натяжение

Дёрнет винную пробку на леске без грузика
Незнакомая рыбка, раскроется лес,
И тогда звонкой медью рассыплется музыка
Из конверта картонного Тхе Беатлез.

Сколько раз ни была до антоновки пройдена,
С электрическим треском тропа, каждый раз
Тишиной отзывалась уставшая родина,
Вязким лиственным гулом заросших турбаз.

Сколько раз ни отсчитывал ритм стеклотарою,
Как бычок слабоумный, ни тряс головой,
Каждый раз на ударные и безударные
Выходил, выбирался с готовой строфой.

Будет Избранным – музыки много обещано,
Будут в томике россыпи гамм от щедрот,
Если звукосниматель все шрамы, все трещинки
На дорожке до дома воспроизведёт.

Фуэте

Где бабочка засохла между рам,
Забыт на спинке кресла галстук юнги,
Станцуй Матильда Феликсовна нам
Попрыгай, покрутись в воздушной юбке.

Верни нам на террасе дачной чай,
Утесова, поющего о сердце,
А мраморных богов не возвращай
Измученных Эротом извращенцам.

Мы убежим, а девочки в трико,
Они, которых мы не целовали,
Зайдут во двор, как в старое кино,
Закурят на трубе теплоцентрали.

Для них одних сойдётся весь июль
В одном мгновенье – как играют птицы,
Как выцветает в пыльных окнах тюль,
И ангел нас выводит из темницы.

Зазор

Зачтите мне сонет, на вымпеле значки,
Спасённого кота, и туфельку-амёбу.
Под веки в сетке вен закатятся зрачки,
И кончик языка вверх проскользнёт по нёбу.
Потянет тюль сквозняк, прогнётся потолок,
Хрусталь задребезжит, и зазвенит посуда,
И отзовутся вдруг и красный уголок,
И с карпом котлован, и с маревом Пицунда.
Гербарий луг вернёт, отдаст анис перно,
На старой TDK весёлый дед воскреснет,
Но некому теперь досматривать кино,
Или листать альбом, усевшись в рыжем кресле.
Отсыпан щедро свет, но трещина та, сквозь
Которую он шел, становится всё уже.
Там хлещет ливень по брусчатке городской,
А здесь за дедом я бегу домой по лужам.

Новый бог

Еще не мраморный, забывший обо мне,
Холодный, ветреный, задумчивый, надменный.
Еще не на монете, не на алтаре –
То мир пророчащий, то смерть, то перемены.

Еще подглядывает мелкое ворьё,
Окаменев в кустах пунцовых от испуга,
Как мы сидим на гальке, подстелив тряпьё,
На мыс уставившись, на море, друг на друга.

Как мечешь камушки, заходишь, чтобы плыть,
На глубину. Как мнёшь оранжевую глину.
Как ты никак не можешь кровь остановить,
Сидишь в тени навеса, голову закинув.

Пустынный берег на пустынный храм похож,
От покрывала складки тянутся за ложе,
Когда ты хмуришься, вино из чаши пьешь,
Смеёшься, виноградной косточкой плюёшься.

В листве сверкает глаз, оленя голова,
На бляхе бронзовой мы снова на охоте.
Уходит прошлое счастливое когда,
Зачем великое грядущее приходит?

Во сне моем вчерашний день, как вечер, бел,
Колонны жмутся к саду, лесом стать бояться.
Легко, откинувшись, откликнуться тебе,
Кивнуть, на имя Антиноя отозваться.

Легко представить мне, как тянут за собой
Нас облака по серой влажной гальке или,
Как до сих пор роняет листья золотой
Клен в старой роще, где мы пса похоронили.

Вяз уступает свет крапиве и плющу.
На склоне из песка кедр выпускает корни.
Теперь я здесь один о Рыжике грущу,
Рыдаю о тебе, себя совсем не помню.

Дочь почти не разговаривает

Гуденье мотора на разных режимах.
Цикорий и донник. Горошек мышиный.
Чабрец в алюминиевой банке измятой.
Букет тимофеевки, клевера, мяты.
Недолго казалось засушливым лето.
Раскатисто вдруг зашуршало всё это.
Надеюсь, закончится дождь тишиною.
Надеюсь, останется что-то живое.
Мопедная гарь пустыря, захолустье,
И сырость, и сумерки – повод для грусти.
Аллейка с поэтом, потупившим вежды,
И спиленный тополь – пробел без надежды.

Рецидив

Лил все лето дождь, сплошные ливни.
Разливалось море до дверей.
Я любил затянутые фильмы,
Пустыри, пейзажи без людей.

Пятна малокровья или тени
По стеклу размазывал закат.
Ждал врача в приемном отделеньи,
На стене разглядывал плакат.

Подорожник, марля или вата.
Или головешка из костра.
Мягкая фигура леопарда
Промелькнула в розовых кустах.

Шумный сухостой обдало жаром.
Вспыхнув, старый вождь схватил копьё.
И, как по ступенькам, побежало
Сердце непутевое моё.

Треском сучьев, заиканьем птичьим
Бегуну с копьём наперевес –
Трепетом, тревожностью больничной,
Страхом отзывался древний лес.

Выпала с багровым сердцем карта,
Потянул ручей по капле страх.
Мягкая фигура миокарда
Промелькнула в розовых листах.

День за днем, но день один и тот же.
Ночи нет совсем, и нету сна.
Безна опускает осторожно
Тень на клетки белого листа.