Евгений Разумов

Стихотворения

Об авторе: Родился в 1955 г. в Костромской области. Выпускник Литературного института им. М. Горького. Член Союза писателей России и Союза писателей XXI века. Автор одиннадцати сборников стихотворений, а также публикаций в альманахах и журналах: «Звезда», «Москва», «Дети Ра», «Зинзивер», «Истоки», «Волга», «Подъём», «Нижний Новгород», «Вторник», «Костромской собеседник», на сайтах «Российский писатель», «День литературы», в интернет-журналах «Парус», «Новая литература», «45-я параллель», в «Антологии живой литературы» и др. изданиях. Работал актёром драматических театров в Орске, Мичуринске, Костроме, литконсультантом-редактором регионального отделения Союза писателей России, корреспондентом, ответственным секретарём и главным редактором в периодических изданиях. Лауреат областных литературных премий – им. И. А. Дедкова (2015 г.), им. Ю. В. Бекишева (2023 г.), «Признание» (2025 г.). Публикация в ПМ: № 2-2025.

* * *
Тебе Адыгея привычней Колхиды моей,
где я поселил тебя, девочка, в памяти нашей.
Живи. Ибо в памяти можно запачкаться сажей.
У нашего дома ни окон там нет, ни дверей.

А я поселился там заново возле ручья,
куда опускала ты, юная нимфа, ладони.
Живу. «Как ручей называется?» – спросят. «Риони».
«А чья это сакля сгоревшая?» – спросят. «Ничья».

Соло на ундервуде

Рифмуется тушёнка с водкой,
когда селёдка – в магазине.
А до него – три километра,
поскольку – пять часов утра.
И пахнет зоною помойка,
где голубь моется в бензине.
В машинке пишущей находят
шизотимию доктора.

Лечите письменность, однако
куда вы сунете клистиры?..
Не обладает «этим самым»
его машинка «Ленинград».
Она сама себя изъела
селитрой питерской сатиры.
А ведь сатира (если выпить),
как и селитра, – это яд.

На фото – дембель под Ухтою,
где сторожить не надо шконок.
Он в Питер в кителе вернётся
и даже Бродского найдёт.
И борода ему расскажет,
как умирает в нём ребенок,
как в США его хоронят,
как жмёт в подмышках шевиот.

* * *
Под шапочкой инструктора по лыжам
профессор Павлов не найдёт, откуда
росли романы Соколова Эс,
Норвегов где, по прозвищу Географ,
точнее по профессии, куда
мы ездили учиться на баяне,
естественно – при маме и вдвоём.
Ах, Вета-Вета, про тебя забыли
под шапочкой в Торонто или где?..
А бабочка четыреста вторая
за этот год – она перелетит
из точки А до запятой (поставим
её в тетради Соколова Эс)?..
«Хороший мальчик», – гладит баяниста
профессор Павлов. (Видимо нащупал
перчатками из каучука.) О,
поставили где надо ударенье!..
«Ах, Вета-Вета!..» – причитаем мы,
два жениха в одной пиджачной паре.
Баян. Велосипед. «Полёт шмеля»,
который мы осилим непременно.
Вот только под перчаткою поспим
мы на подушке из-под хлороформа.

Муравей

Смирение моё, присядем на дорожку!..
Ты – в лапотках своих, я – в ботах набекрень.
И пусть хранит чулан отцовскую гармошку.
И пусть глядит окно на мамину сирень.

Осталась от судьбы тетрадь за три копейки.
(Давно её купил, но, полагаю, – зря.)
Пусть пугало польёт цветы из этой лейки.
Пусть помнит этот сад меня до сентября.

Я жил. Когда-то. Здесь. И даже верил (помню),
что небо видит нас – меня и муравья.
Покинуть этот дом, конечно, нелегко мне,
но… Тянется тропа вдоль местного жнивья.

И даже Лев Толстой пусть полежит у печки
с Астаповом своим. (Он – не попутчик нам.)
Мы тень свою – и ту оставим на крылечке.
К несбыточным пора своим вернуться снам.

И – раствориться в них. (Ах, как сирени много!..)
И – не существовать. (Смирение, ау!..)
… Впервые муравей так близко видит Бога.
(В ладонь мою прилег, когда я лёг в траву.)

* * *
Вспомнит бессонница жизни начало,
где в небесах ничего не бренчало –
лишь в подстаканнике разве что чай.
(Мамин?.. Наверное.) Лишь невзначай
слово, пришедшее к мальчику в гости.
(Первое?.. Первое.) Лишь на погосте –
та же фамилия. (Деда, поди.)
Лишь город К., что лежит впереди
этаким пряником. (Накося – хрумкай!)
Лишь почтальонша с почтовою сумкой,
где и от бабушки есть письмецо.
(Пляшут чернила. Чернеет лицо.
Это бессонница плачет по мукам
бабушек наших, которые внукам
прячут конфетку в мозолях руки.)
«Свет от лампадки, хоть ты помоги!»
(Думает за полночь, молится Богу.)
«Нет на обратную денег дорогу».
(Это уже говорит димедрол.)
«Спи». (Это я чемодан поборол,
что порывается к бабушке Ане
в гости приехать. С конфетой в кармане.)

Письмо

От бытия далёк, поскольку занят бытом.
(То гвозди прикуплю, то новую пилу.)
Вчера вот занялся березовым корытом.
Капусты нарублю. Подам её к столу.

(Так и проходят дни.) А Вы из эмпиреев
мне пишете письмо, чтобы поднять с колен
рукой своей и всех окрестных иереев.
Благодарю, отец!.. Но что я дам взамен?..

Из липы черпачок?.. Но Вы не пьёте браги.
Скворечник из ольхи?.. Но где искать скворца
за тридевять земель?.. Вон глинушка в овраге.
«Х-мы… Нешто смастерить свистульку для отца?.. –

подумаю. – Авось в Ирландии сгодится.
Не созывать детей, но вострубить разок.
И обернутся враз аборигенов лица –
чего, мол, он трубит? какой, мол, в этом прок?..»

А прок – разуть глаза. (Как говорят в России.)
Вернуться ко Христу. (Недалеко ушли?..)
Не бросит нас в ночи. (На то Он и Мессия.)
А в Дублине фонарь Вы свой уже зажгли?..

* * *

Из травы вырастает зелёный жакет,
из жакета до неба растут рукава.
Это Флора играет на скрипочке. Нет –
это Жизнь говорит, что покуда жива.

«Вот и славно, Аханов», – мерещится мне.
«Вот и славно», – бубнят тамбурины вокруг.
То, что солнце хотя бы повисло в окне.
То, что слово такое встречается – друг.

Мы не лезем друг к другу с бутылкой в окно.
Не стучим рыбой воблой в гостях по столу.
Мы живём в городишке, где жить суждено,
взяв рубанок простой и простую пилу.

Что получится – это другие узрят.
Ну, а нам остаётся строгать и пилить.
Да жевать сухари, не стесняться заплат,
продевая в иголку суровую нить.

«Ну, и славно, Аханов», – подумаю я,
над поделкой своей поправляя очки.
И в ответ улыбнётся поделка твоя,
где без скрипок играть научились смычки.