Елена Уварова

Стихотворения

Об авторе: Родилась в г. Алма-Ата. Работает юристом. Лауреат литературных конкурсов разных лет: «Чемпионат Балтии», «Кубок Мира по русской поэзии», «Заблудившийся трамвай», «Волошинский конкурс», конкурс имени Игоря Царёва, конкурс имени С. Гуртуева «Есть Родина, а значит счастье – есть», «Русский Гофман» и др. Публикации в журналах «Звезда», «Перископ», «Литературный Иерусалим», «Сетевая словесность», «Енисей», «Плавучий мост», «Дагестан», «Аврора» и др.
Живёт в Москве.

Олимп

Мичуринская улица, киоск,
в котором Цой сменяется Мадонной.
Прокуренное небо разлилось,
и тьма неосвещённая бездонна.

Сейчас там возвели торговый дом.
А в памяти всплывает то и дело –
сосед-мальчишка робким влажным ртом
щеки моей касается несмело.

Идём. Без передышки говорим.
Ведут дороги с улицы рабочей
в поштучно-сигаретный-новый-Рим –
в стихийную торговлю у обочин.

Бессмертные бессовестные мы,
всесильные в любви непобедимой,
дымим, поём, не чувствуя, что мир
пропитан нищетой, разрухой, дымом.

Стране уже не выжить, всюду лимб.
Не бойся – сникерсни и выпей водки.
Мы с мальчиком восходим на Олимп –
на крышу засыпающей хрущёвки.

Садимся, свесив ноги на карниз.
И там, под стук последнего трамвая,
целуемся. А небо смотрит вниз,
и плачет, ничего не понимая.

Осеннее ассорти

Дождь и грязь – осеннее ассорти.
Никому не вымолить, не спасти
обречённых завтра сорваться с веток.
Выйдешь в путь, подземка кишит людьми,
трубадур там песню поёт, что мир
темноту попутал с небесным светом,
потому веками он слеп и глух,
в нём крысиный нрав и мышиный дух,
потому под масками прячет лица.
Постоишь, послушаешь эту песнь
и подумаешь: «Господи, дай мне днесь
не послать всех к чёрту и не напиться».

Не-до-сны

Едва июльский день утратил пыл,
спустился вечер, вспыхнул и застыл,
и трещины на солнце стали шире,
она вошла неслышно в тихий дом.

Он ей сказал: «Давай простимся до…
до наших не-до-снов в запретном мире».

Молчали. На губах лежала тишь,
слизнёшь её и чувствуешь – летишь
и падаешь в расщелину заката.
Был каждый миг обманчив и чреват –
кукушка же, оставив кукушат,
глядела из часов невиновато.

И не-до-снов им было до утра.
Да здравствуют – прощальная игра,
вино, оливки, кухонные снасти,
щепотка слов, прокуренный рассвет,
диванные подушки и вельвет,
и жажда жить… и умереть отчасти!

Изергиль

Если всюду вижу труху и пыль,
и сыта по горло небесной манной,
то приходит мудрая Изергиль,
что жила когда-то под Аккерманом.

Пополам согнулась, глаза мутны,
нитка чёрных бусин на смуглой шее.
Говорит мне: «Жизнь, словно свет луны,
никого не жалует и не греет.

Ничего не ведая наперёд,
знаю, что тоской не согреешь кости.
Всё проходит, значит, и боль пройдёт,
прорастёт пикульником на погосте.

Ну а тот, в котором твоя душа,
кто, шутя, в тебе разбудил норд-осты,
а потом потребовал не дышать,
чтоб ему дышалось легко и просто,

как монета медная, лишь звенит.
Позабудь его, как звенящих прочих.
Глупо ткать полотнище из обид,
не оно спасает холодной ночью».

Говорит и смотрит куда-то вдаль,
повернувшись к лампе вполоборота,
Ей две сотни лет никого не жаль,
только с ней спокойнее отчего-то.

Точка

Ты говоришь: «Давай уже дойдём
до финиша и там поставим точку».
И душно мне, и мрачен окоём,
прищуришься и видишь чёрный прочерк.

Сорвать бы солнце, выключить луну,
во мраке изучая крепость виски,
покуда мотыльки скорбят в плену
и бабочкам отказано в прописке.

Сидеть, глядеть на дикий виноград,
засохший на стене пятиэтажки.
Никто не прав. Никто не виноват,
что без тебя всё серо и неважно,

что бабье лето теплится едва –
горят на пустырях его одежды.
Молчу, немею, заперты слова
под рёбрами, в гортани, или между.

Есть время разговаривать с собой,
есть прошлая и будущая бездны.
А точка – есть хроническая боль
от моего до твоего подъезда.

Фонарик

Во тьме, в бесприютности, в снежной ночи,
в которой бывает тревожно и душно,
ждала я того, кто фонарик включив,
всегда приходил помолчать о насущном,

кто мне обещал: «Позови, попроси…
когда будет маяться осень босая,
когда не окажется света и сил…
т.д и т.п… Я своих не бросаю».

И я позвала. Он пришёл и в карман
фонарик убрал: «Потекли батарейки».
В колодец двора провалился туман,
прополз между нами невидимой змейкой.

Я лето просила. Он сухо сказал:
«Прости, для тебя не отыщется лето».
И пиво цедил, опуская глаза,
и крекеры медленно ел из пакета.

Колючая полночь чернела с тоски,
скрипела качелями, щебнем хрустела.
От базовой сети луну воровски
Верховный монтёр отключал то и дело.

Снег падал водой – обжигала вода,
как если б на рану налили сивуху.
Хотелось уйти прямиком в никуда,
туда, где о бедах ни слуха, ни духа,

ни громких, бессмысленно-вычурных слов,
которыми мир обнулён и распорот.
Мне чудилось, будто разбрызгали зло –
и вот оно сыплется снегом на город,

летит, прошивая пространство насквозь,
пугая своей необузданной силой.
И не было, помню, ни мыслей, ни слёз…
А только земля из-под ног уходила.