Бахытжан Канапьянов

Стихотворения

Об авторе: Бахытжан Мусаханович Канапьянов родился 4 октября в 1951 г. в Кокчетаве. Автор многочисленных книг прозы и поэзии, киносценариев. Лауреат многих литературных премий Казахстана и России. Живет в Алматы.

Редакция журнала «Плавучий мост» поздравляет известного казахстанского поэта, автора многих книг стихов и прозы Бахытжана Канапьянова (Жан Бахыта) с 75 -летием и желает ему крепкого здоровья и новых творческих свершений.

«Ритмичный пульс жизни в стихах Бахытжана Канапьянова бьётся непринуждённо, глубокая внутренняя потребность высказаться рождена мгновениями земного бытия, и надо отметить, что в данном творческом процессе поэт находит свежие образы и краски в раскрытии общечеловеческих тем – Родины, Матери, Любви…У японцев есть интересная традиция: когда поэт или философ достигает определённого возраста, он меняет своё имя, и этим самым определяет, сохранилось ли в его творчестве что-то такое, что привлекает внимание читателей и почитателей. Вот и он поступил также: через некоторое время его стали называть вместо «Бахытжан» – «Жан Бахыт».

«Степи Центральной Азии порождают не только караванные пути и великие ветры. Они дают миру поэтов. Их стихи работают «поверх барьеров». Поэт Бахытжан Канапьянов – один из тех, кто делает это вопреки нашему сумасшедшему времени.»

Тамга Бахытжана

Есть у Велимира Хлебникова маленькое стихотворение или фрагмент чего-то большого, как часто у него бывает , «Ветер пение». Мне, родившемуся в степи, оно особенно близко:
Ветер – пение / Кого и о чем? / Нетерпение / Меча быть мячом. /
Люди лелеют день смерти, / Точно любимый цветок. /
В струны великих, поверьте, /Ныне играет Восток. /
Быть может, нам новую гордость / Волшебник сияющих гор даст, /
И, многих людей проводник, /Я разум одену, как белый ледник.
Ветер в степи – великий настройщик поющих душ степняков. Он не только катает по степи сухие шары перекати-поля, как некие целые ноты степной симфонии, но и понуждает человека, переменить ратный труд воина на песню, превратить «меч» битв в «мяч» игры, творчества, поэзии.
Такая, угаданная гением Хлебникова метаморфоза, в высшей степени относится к моему другу Бахытжану Канапьянову, потомку Чингиз хана, а следовательно чингизиду. Правда, метаморфоза эта явила себя не в плоскости горизонтального времени, а пришла из глубин веков. Его пращур не писал стихов, по крайней мере нет исторических свидетельств, он был занят насущными делами, завоёвывал мир… два других его знаменитых предка: хан Аблай и Чокан Валиханов тоже главным образом оставались воителями…Правда, Чокан – друг Достоевского, во многом был и гуманитарием. Оставил великолепную прозу, ученые записки о своём крае, об Азии… Но уже дядя Бахытжана – Шота Валиханов, служил, пусть косвенно, только музам, он был архитектором с мировым именем. Бахытжан Канапьянов тоже выбрал музу (или она его выбрала) лирической поэзии и не только…можно сказать, в его книгах естественным образом присутствует и Клио – муза истории.
Это и понятно, если история – кровь в твоих жилах. Ты облучён ею, как солнцем, как стронцием, ты ею болен… Бахытжан, «кочуя по плоской земле», всегда помнит что это мнимая плоскость, что за ней глубина… Современный человек –двумерный, плоский, беспамятный. Бахытжан пишет о тюрках как о своей семье, в подробностях, восхищающей своей скрупулёзностью и широтой охвата темы. Все тюрки для него Отец, Мать, Братья… Бесконечные родственные отростки родов, племён, народов, включающие всю Азию и не только. Всё освящено и согрето его вниманием и любовью.
Это и называется – мировая культура. И кочуя в ней и по ней, он отмечает своё присутствие своим тавром – «тамгой» – стихами, эссе, книгами. В результате этих странствий его маршрут отмечен не только перечнем названий стран, городов, географией… Он – номад священной истории и священной географии. Бахытжан – Жан-Бахыт своим творческим Путём говорит всем нам:
Всякое место на Земле не только точка приложения цивилизацией, не только повод экономического освоения географии, но прежде всего место сакральное, духовное…
Ты – поэт, а следовательно – жрец, посвящённый.
Твоя задача – вызывание и беседа с духами родной земли.
Твоя тамга – вертикаль творчества, а не горизонталь повседневной рутины и суеты.

Книга Бытия

Вздохнув, смахну слезу, невидимую миру,
И сквозь людской поток я побреду туда,
Где ветерок любви озвучивает лиру,
И в сети леса в ночь плывёт моя звезда.

Мне в сказочном лесу никак не заблудиться,
Я улыбнусь тому, чему названья нет.
И листья шелестят, и шелестят страницы,
Из Книги Бытия глубинный льётся свет.

Затаилась в кронах…

Затаилась в кронах осень,
Шелестит листва.
Ни о чём она не спросит,
Ни к чему слова.

Как по древнему поверью,
Нас в природе нет.
Только чёрные деревья
Сквозь осенний свет.

Запах рук твоих…

Запах рук твоих и волос
После встречи с тобой унёс.

Сквозь ладонь посмотрел на свет,
Ничего там в ладони нет.

Не поверил, к лицу поднёс
Запах рук твоих и волос.

* * *
Дыхание моей любимой
Качнуло тишину слегка.
Быть может, ангелом хранима,
Что входит в образ мотылька.
Я тайну женского покоя
И не пытаюсь отгадать.
Я шторой свет луны прикрою,
Чтобы не падал на кровать.

Ночь

Притихла ночь.
В кошарах овцы спят.
Чабан молчит.
Пёс ластится к ногам.
И круп коня луной посеребрён.
Конь – без седла.

Чабан молчит.
И пальцем заскорузлым
Всё водит по узорам на кошме.
Гул самолёта в вышине,
Как гул копыт
Степных коней туменов,
Смолкает, потревожив чабана.
И он присядет у огня,
И тени от костра отходят.
В степи кизячный запах бродит.

Притихла ночь.
Чабан молчит.
Луна.

Земная баллада о космосе

Где эта станция?
Где эта станция?
– Там.
Как зовётся она?
«Тюре-Там» – говоришь?
– «Тюре-Там».
И солнцем палима,
И пламенем
Мощных ракет
Земля,
Что на карте
В жёлтый
Окрашена цвет.
Где эта станция?
Где эта станция?
– Там.
«Тюре-Там» по-степному
Зовётся она.
«Тюре-Там».

…Вот лётчиков группа
В тени на перроне стоит,
И степная листва
Над ними слегка шелестит.
Посмотрит старушка
И тут же забудет про них,
Идёт вдоль вагонов,
И звонкий
Доносится крик:
– Бир сом одна дынька! –
Людские мешая слова,
Прячет смятые деньги
В цветистые рукава.
Она
Видит ночами
Пылающий в небе костёр.
Она
Внука не пустит
За дальний
Запретный бугор.
Узнает
Лишь завтра
О том,
Что случилось вчера:
В полнеба,
В полнеба
След
Космического
Костра.
Где эта станция?
Где эта станция?
– Там.
«Тюре-Там» – говоришь?
– «Тюре-Там» – говорю. –
«Тюре-Там».
Поезд тронется,
Степь
Проплывает
С обеих сторон.
Быть может,
В купе
Кто-то скажет:
– Вон там космодром!
Как обыденно всё,
Ни ферм не видать,
Ни ракет,
Лишь локатора ухо,
Да тревожный
На завтра
Рассвет.
Да «уазик» пылит,
Скрывшись
За безымянным холмом…
Ты взгляни, лейтенант,
Ты вернёшься,
Ты вспомнишь о том,
Что здесь эта станция,
Здесь эта станция,
Здесь.
И взлетает орёл
Над тобою –
Как добрая весть.

* * *
Я помню то оцепененье,
Когда змея в полдневный зной
Как бы на вечное мгновенье
Вопросом стала предо мной.

Не отскочить и не свернуть,
Я стыну камнем на тропе.
И чем закончится мой путь,
Я чувствую оторопев.

Но путь змеи в каком-то метре
Прошелестел, как будто ветер.
И взгляд, остекленело жгуч,
Исчез в граните горных круч.

Позабытый мной с детства язык

Позабытый мной с детства язык,
Пресловутое двуязычие,
При котором теряю свой лик
И приобретаю двуличие.

Я пойму неизвестного мне
Уходящего аборигена,
Но когда я средь ночи во сне
Перед предком склоняю колено,

Сознаю, что не верит он мне,
Как пришельцу из тяжкого плена.
Усмехнётся он в той стороне:
Ты моя недостойная смена.

Мотив Абая

Не знаю, как я жил до нынешнего дня,
И пройдено, и видено немало.
В любви и спорах сердце отпылало,
Покой в душе моей. Былого нет огня.

Что в этой жизни остаётся для меня?
Мне, грешному поэту, не пристало
Себя Аллаху посвятить, стихи кляня;
Аллаха моё сердце не искало.

Приумножать стада, увольте, не хочу.
И степью управлять, увы, не по плечу.
Не облегчить людские мне страданья.

И свои мысли, и живую свою речь –
Всё это в Слово остаётся мне облечь.
Тебе, о Человек, мои признанья!..

Отражение

Всё встанет на свои места.
Когда со стороны увидишь,
Что отражение моста
Ты, как вода в реке, не сдвинешь.

Зной

Ущелье спит.
Сынишка чабана,
Что выскочил
Из мелководной речки,
Дрожит и льнёт
Всей робостью овечьей
К груди широкой
Старца-валуна.

Мерцала стрекоза
Невдалеке
И мальчик виден был
В её зрачке.

Звезда

Представьте – в городе вечер.
Шёл человек с работы.
Вдруг он звезду увидел,
Что вспыхнула первой в небе
В зимний субботний вечер.
Тихо звезда светила
Над городской суетой.
На точку далёкую света
Смотрел человек. Улыбался.
Даже остановился
У шумного перекрёстка.
Вот подошёл зевака,
Зевака из любопытных:
– Что там такое, в небе?
– Звезда, – человек с улыбкой
Ему на вопрос ответил.
– Звезда, она нынче не гаснет.
И люди вокруг столпились,
И все, на звезду глазея,
Не заметили даже,
Что в небе давно сияют
Такие же яркие звёзды.