Ксения Август

Стихотворения

Об авторе: демию музыки по классу фортепиано. Преподаватель Калининградского областного музыкального колледжа им. С. В. Рахманинова. Лауреат международных и всероссийских литературных конкурсов и фестивалей. Финалист премии «Лицей» 2024 и обладатель специального приза от журнала «Юность» и медали «Слова на вес золота» от газеты «Аргументы и факты», финалист премии «Гипертекст» 2024 , премии А. И. Казинцева 2024, дипломант всероссийской премии Андрея Дементьева 2024. Участник семинаров молодых писателей при поддержке Союза писателей Москвы. Публикации в журналах «Юность», «Наш современник», «Нева», «Аврора», «Фома», «Prosodia», «Огни Кузбасса», «Южное сияние», «Гостиная», «День и ночь», «Литературные знакомства», «Дарьял», «Плавучий мост», «Балтика», интернет-альманахе «45-я параллель», «Литературной газете» и других. Автор книг «Преображение» (Калининград, 2019), «Солнечный бумеранг» (Москва, 2021), «Всё будет свет» (Калининград, 2022), «Семь Я» (Калининград, 2024). Обладательница премии «Вдохновение» (Калининград, 2021) и премии «Молодой Санкт-Петербург» (2022), «Поэт года» (Москва, 2024), «Признание» (Калининград 2025). Член Союза писателей России.

* * *
Не смеялись, не бранились,
не шептались робко,
дети пчёлку хоронили
в спичечной коробке.

Пчёлку – сломленное жало,
усики-косички,
пчёлка в коробке лежала
тонкая, как спичка.

Слёзы таяли и меркли
на земле горячей,
дети были ближе к смерти,
потому что зрячи,

потому что воскресенье
было между ними,
потому что, роя землю,
небо хоронили.

* * *
Чтобы вырасти, надо бы лето,
руки к солнцу, на шею ключи,
соловья бесприютного света,
звёзд пшеничных в июльской ночи,

земляники и дудочки тоже,
чёрных пяток, разбитых колен,
той тропы, что идёт сквозь просёлок
и дожди пригибает к земле,

сонных ветров и книжек бессонных,
лёгких платьев, чего-то ещё,
чтобы вырасти надо бы солнце
в тёплых ямочках маминых щёк,

трав высоких и слов без ошибок,
вишен спелых в соседских садах,
и чтоб все обязательно живы
навсегда, навсегда, навсегда.

* * *
Тревогами усеян
не мир, а так, мирок,
где сеятель не семя
бросает у дорог,

а хрупкие соцветья
в гречишном порошке,
где прорастает ветер
из косточки в горшке,

и комнату качает
дыханьем сквозняка,
где круг земли гончарный
вращается пока,

и говорит, что любит,
и любит невсерьёз,
мы – глиняные люди,
мы – нежное сырьё,

на хрупком средостенье
не рвущие подпруг,
пока не затвердеем
не остановим круг.

* * *
Поднебесной кашей, манной
начинался день любой,
я была одна у мамы,
радость мамина и боль.

От зарплаты до зарплаты
было чёрных дней не счесть,
я была одна у папы,
гордость папина и честь.

Слово спорилось и дело,
сколько было в них души,
я была одна у деда,
нежность дедова и жизнь.

Догорали звездопады,
проходила мимо смерть,
я была одна у бабы,
бабин плач и бабин смех,

у перин, белее снега,
у оконных половин,
я была одна у неба,
у любви и для любви,

а когда мне опостылел
свет, где я была одна,
я разбилась на четыре
части, имени и сна.

Кто предрёк мне жизнь такую,
над землёй меня неся,
что собраться не могу я,
и сдаваться мне нельзя.

* * *
А у меня так никогда не будет,
смирись гордыня, закаляйся воля,
я слышу звук, и я иду на звук,
я – шагомер, не вышагнуть из будней,
не бейся сердце глупое живое,
не бейся сердце, как тебя зовут?

Кукуй в кулак, позёвывай в ладошку,
откуковал и ночь читай запоем,
дыханье горькой правдой запивай,
а у меня и лапочка, и дочка,
и яблоня, и ястребы над полем,
и берега песчаный перевал,

и горизонта расщепленный прутик,
а у других? Не отвечай, пока ты
меня в морской закутываешь плащ,
а у меня так никогда не будет,
я так бедна всем тем, чем я богата,
я так богата, Боже, хоть ты плачь.

* * *
Непрозрачна, не накрепко сшита,
вечно после, всегда на потом,
жизнь – не метод из проб и ошибок,
а надетое наспех пальто,

где тепло не нужнее, чем ласка,
но вернее, а значит уже
неизменно оторванный лацкан
не пришить ни к пальто, ни к душе,

если холодно, только от лени,
невозможности выслушать пульс,
сколько пуговиц! Режь, не жалея,
не убудет, не будет и пусть.

Распахнись, это лето – не Лета,
не отнимет ни складки, ни шва,
только пояс в узорную клетку,
только нить, что по краешку шла,

ну и пусть, что не смолоду снову
я учусь ничего не беречь,
потому что навыворот слово,
а с изнанки рождается речь.

* * *
Всех нас нужно брать, пока мы девочки
с широко закрытыми глазами,
без предубеждений, без издёвочек,
не цветенье буйное, а завязь,

радость, а не долгое прощание,
нежное подрагиванье веток,
что бутон? Он только обещание,
лишь предвосхищение рассвета,

руку протяни, к руке потянется,
отведи, и станет только ближе,
всех нас нужно брать, пока нет тяжести
лишних лепестков и листьев лишних,

не лишённых потаённой прелести,
ничего ни разу не просящих,
не разубеждённых, разапреленных,
неуёмных, не плодоносящих,

средней или ниже средней жёсткости,
до плода эдемского, до змея,
всех нас нужно брать, пока не жжёмся мы,
не горчим, и плакать не умеем.

* * *
Приносил мне сердце музыкант,
говорил: „Бери его и слушай,
хочешь, миг ты слушай, хочешь век,
забирай его с собой в закат,
забирай его с собой в рассвет,
над водой неси или по суше“.

Мне художник сердце приносил,
говорил: „Смотри в него смелее,
по нему без устали пиши
тьму ночную, утреннюю синь,
голубей на солнечной аллее,
тишину разросшуюся вширь“.

Приносил поэт мне сердце, так
бережно, как будто это сердце
трепетало бабочкой в горсти,
говорил: „Рифмуй его с листа,
или не рифмуй его совсем ты,
это сердце, белое, как стих“.

Приносил мне сердце строгий врач,
с небом уменьшённым на сетчатке,
с головою в облаке перин,
говорил: „Когда ты мне не враг,
надевай и маску и перчатки,
а уже потом его бери“.

Приносило сердце мне дитя,
что любовь внутри себя творило
и не знало горести и зла,
отдавало сердце мне шутя,
ничего совсем не говорило,
но лишь это сердце я взяла.

* * *
То ли нервы сдают, то ли жизнь убегает вприпрыжку,
с рюкзаком, за плечами и с обувью сменной в мешке,
то ли падают чайки и бьются телами о крышу,
и пыльца пылевая на книжном лежит корешке,

а за окнами свет, и до неба распахнуты пашни,
и кузнечик стрекочет, так, будто живёт на разрыв,
то ли это любовь близоруко идёт в рукопашный,
то ли смерть запускает на дно ледяные багры,

всё неясно теперь, потому что размыты границы,
в пограничье живя, не считаешь столбов верстовых,
то ли это беспечность, в которой нельзя повиниться,
то ли детская вера шагнуть и остаться в живых,

в том краю, где волна лижет рыжие лбы колоколен,
и просмолены солнцем насквозь все песчаные швы,
так шагни же скорей, с этой верой смешною до колик,
с этой верой подвздошной, истошною верой живых.

* * *
Сквозь полоску рассветную, узкую
подбирается к сердцу печаль,
уберите из женщины музыку,
и она перестанет звучать,

это станет заметно, заметно ли
то, как жизнь нас у нас же крадёт,
только губы, как в съёмке замедленной
разомкнутся, а звук не пойдёт,

только руки сомкнуться и выбелят
все костяшки до самого дна,
но останется музыка в имени,
негасимая нота одна,

станет чьей-то надеждой и мукою,
разлетится по веткам в садах,
уберите из женщины музыку,
и она её снова создаст.

* * *
Меня любили многие
(их смолкли голоса)
за волосы, за ноги, за
бездонные глаза,

от сердца, и от разума,
до смерти, до беды,
меня любили разные,
а чудилось, что ты.

Меня любили трепетно,
тревожно и темно,
меня писали Репины
под рыбу и вино,

я билась ноткой мускуса
в букете хризантем,
на мне играли музыку,
нежнейшую из тем,

я разгоралась пламенем,
я гасла, как свеча,
меня поэты плакали
стихами по ночам,

энармоничным мелосом,
хроматикой земли,
а я любить умела ли?
А я любила ли?

* * *
Везла ребенка в школу, везла другого в школу,
вела ребенка в садик, вела другого в садик,
в глаза глядела утру без страха и укора,
ушибов не считала, не чувствовала ссадин,

везла в художку дочку, везла в бассейн сына,
тащила младших в школу, где музыки учили,
не помнила, что сухо, не думала, что сыро,
не видела, что грязно, когда должно быть чисто,

себя не предавала, но предавала в руце
Господни дух и тело, когда кончались силы,
учила сына драться, учила дочку гнуться,
и гнулась, и качалась, но чуда не просила,

но чуда не умела, умела щи да кашу,
умела сны и сказки, и слов тягучий мелос,
и каждый сонный возглас, и стон, и шёпот каждый,
и путь нерукотворный, а нежность не умела,

но засыпала в нежность мгновенно и глубоко,
в безвременье впадая без видимых усилий,
носила сына к Богу, носила дочку к Богу,
а может, это к Богу они меня носили.

* * *
Снег последний объемлет траву,
принимая прощенье за жалость,
я старею, а значит живу
постепенно к земле приближаясь,

Бог не выдаст, и в трещинах лёд,
и к груди поднимается небо,
я смолкаю, а значит полёт
мне сегодня даётся труднее.

Не смотри, я закрою глаза,
но ладонь отвести не посмею,
я иду сквозь тебя, как сквозь сад
сквозь который идти не умею,

и мои тяжелеют шаги
и водой наливаются ноги,
в небе птицы идут, как круги
и ложатся на свет пеленою.