Эдуард Побужанский

Две тысячи дней

Об авторе: Родился в 1968 г. в гор. Черновцы (Украина). Детство и юность провёл в гор. Единцы на севере Молдавии. Окончил школу с золотой медалью. Служил в армии. Окончил факультет журналистики Молдавского государственного университета и Высшие литературные курсы при Литературном институте им. А. М. Горького (мастерская Юрия Кузнецова). С 1993 г. живёт в Москве. Работал на радио, в газетах и журналах. Автор пяти поэтических книг. Стихи публиковались в литературных журналах и альманахах, были переведены на иностранные языки. Лауреат литературной премии им. Н. С. Лескова «Левша». Член Союза писателей России. Основатель и главный редактор издательства «Образ» (Москва).

Перед ликом твоим

В нашей разности нет опасности,
Мы-то ведаем, что творим.
Ты исполнишь меня тихой радости
Перед ликом вечерним твоим.

В нашей близости не от праздности
Есть и жар, и огонь, и дым…
Ты исполнишь меня тихой радости
Перед ликом полночным твоим.

И стираются несуразности,
И становимся мы одним…
Ты исполнишь меня тихой радости
Перед утренним ликом твоим.

Хомо поетикус

Хомо поетикус выйдет из дома –
Так, как выходят наружу из комы:
Морщась от шума и щурясь от света,
Не узнавая ни лиц, ни предметов.

Хомо поетикус выйдет за небом –
Так, как выходят за водкой и хлебом.
Выйдет вдохнуть этой выси и сини…
Впрочем, и водки купить в магазине.

Сколько в поэте подённого флуда?
Если брать брутто, немало как будто,
Но остаётся же главное – нетто,
Что нашептал ему призрачный Некто.

Стул

Меня держава не держала,
Ведь я для ратных дел негож,
А книгу снов моих и жалоб
Она не ставила ни в грош.
Я был немолодым мужчиной,
Отставленным родной страной,
И, в общем, не было причины,
Чтоб задержаться. Ни одной.
Был крюк от лампы потолочный,
Был крепкий венский стул под ним,
И можно было круг порочный
Прервать движением одним.

Но что-то вновь меня спасало…
И я б, наверное, рискнул,
Но друг-алкаш ночным «Сапсаном»
Приехал вдруг
И сел на стул.

Собачья жизнь

Он считает меня вожаком,
Хоть во мне ни породы, ни стати.
Я кручусь как могу – на прокорм
Нашей немногочисленной стаи.

И когда после трудного дня
Я согласен сыграть только в ящик,
Он единственный верит в меня
И несёт мне резиновый мячик.

Если дни точно с углем кули,
А рубли – как осталось от сдачи,
Я себе говорю: «Не скули!
Всё равно жизнь прекрасна
Собачья!»

Театр

В учебном театре ГИТИС
вечно молодая труппа.
Пробы на роль Джульетты
обычно проводят в два дня,
чтобы всех посмотреть.
Штатный гримёр Люся
лучше всех умеет рисовать
морщины и мешки под глазами.
Накладные подушки,
усы и бороды
идут нарасхват.
Но это не помогает.
Отцы и дети
почти ровесники.
У Нины Заречной
звонкий голос
и завидная талия.
«Мне 74!» –
вздыхает со сцены студент
на дипломном спектакле
и кряхтит с выраженьем.
Помню, в девятом
я тоже играл старика,
и мне никак не давалась ремарка
«Встаёт тяжело с кровати».
Елена Петровна злилась
и повторяла по слогам,
как первокласснику:
«Тя-же-ло! Встаёт тя-же-ло!»
Сейчас по утрам
я вспоминаю её сердитое лицо
и мысленно говорю:
«Ну что, Елена Петровна,
у меня получилось?»

Ватерлоо

Он проснулся разбитым, с больной головой,
И был мало похож на героя.
Подбородок второй не такой волевой,
И фигура свободного кроя.

В этот раз всё не так. И ему не везло.
Войско туч растянулось по небу…
Всё вокруг Ватерлоо, как назло, развезло!
И он вспомнил дождливую Эльбу.

Пахло вечностью, гарью, навозом, плющом…
У окна, утомлённый и бледный,
Он вдыхал это утро ещё и ещё –
И не чувствовал больше победы.

Фикус

Я уже не бреюсь на ночь,
Не считаю БЖУ.
Мне бы жить как Пыл Гуляныч –
Я как сыч один сижу.

Шторы сдвинуты в гостиной,
Мебель мягкая в чехлах.
Помнишь, фикус Бенджамина
Подарили нам? Зачах.

Я хожу в пижамной робе…
Снять её? А ты заставь!
Сколько места в гардеробе –
Хоть всё книгами заставь!

К заведённому порядку
Я вернусь, в конце концов,
А пока не всё так гладко.
Например, моё лицо.

Не держу в кармане фигу,
Не ругаю за глаза…
А вчера спросонья фикус
На «Озоне» заказал.

Две тысячи дней

Господь мой, я знаю, что жизни моей
Отпущен заслуженный срок,
Но я предпоследнюю тысячу дней
Отдал бы за тысячу строк.

Господь мой, встречал я хороших людей,
Но всех растерял как в дыму.
Я дал бы последнюю тысячу дней,
Чтоб в смерти не быть одному.

Господь посмотрел на меня с высоты,
И сердце забилось сильней:
«Ты просишь так много… Уверен ли ты,
Что есть эти тысячи дней?..»

Сон

Я видел сон. Он чужой, не мой.
Как старый фильм, не цветной, немой.
Старик надевает ножной протез…
Я чувствую холод его и вес!
И думаю: ночью ныла культя…
Старик этот точно не я, не я!
Проснулся, а веки поднять не мог.
И долго лежал я,
Не чувствуя ног.

Платочек

Я маме давно
не читаю стихи:
она всё равно
ничего в них не смыслит.
Как-то прочёл ей
новый стишок,
негрустный почти,
почти весёлый,
а мама даже не улыбнулась.
Вздохнула только:
«Как же болит твоё сердце,
сынок…»
И ещё сильнее сжала
белый платочек
в руке.

Ремиссия

Он больше не кашляет кровью
И носит бейсболку на лысине,
А на вопрос о здоровье
Всем отвечает: «В ремиссии».

Он верит: ему ещё рано,
Но планы не строит на месяцы,
А проходя мимо храма,
Снимает бейсболку и крестится.

Он хочет уйти из конторы
И написать завещание.
В субботу придут волонтёры –
За рыбками и вещами…