Алексей Ушаков

Стихотворения

Об авторе: Алексей Иванович Ушаков родился в Выборге, детство провел в Мурманске. Учился в МГУ на биологическом факультете, а с 1980 работал в Центральном государственном архиве литературы и искусства. Занимался москвововедением, изучением московских некрополей, генеалогией. Печатался в журналах «Литературная учеба», «Знамя» и др. Публикации в ПМ: № 3-2014; № 4-2019.

Памяти поэта

Отошел ко Господу Алексей Иванович Ушаков.
Господь взял Алексея на Казанскую, и я уверен, что это само по себе уже знак свыше о его дальнейшей судьбе. Многие десятилетия он служил чтецом именно в храме Казанской иконы Божьей матери в Коломенском. И ушел на Казанскую. Долго перед этим пролежав в коме.
Прекрасный русский поэт, мыслитель, единственный и по образу жизни, и по знаниям и чувствованию Отечества человек, архивист и знаток московских некрополей, создатель уникальной картотеки захоронений. Мы дружили многие годы, несколько лет виделись почти ежедневно Я в своей жизни не знал личности более цельной и одновременно открытой. Он часто говорил мне: „Саша, эксперимент не закончен“, когда речь шла о судьбе того или иного человека.
И я всегда любил его стихи, еще до личного знакомства с Алексеем. В них открывался удивительный мир – как будто не было разрыва в 1917 году. И всех многочисленных войн, распадов, собирательств в истории нашего Отечества. Свободный язык, уникальное знание и чувство всех изгибов, форм, изменений, соседство архаизмов, церковнославянизмов и современной лексики. Если существует генетика языка, то Алеша получил языковые ДНК от отца – участника ВОВ, прекрасного ученого, историка, доктора наук, знатока Русского Поморья, Ивана Федоровича Ушакова. Поэтому за всеми знаниями сына стояла не французская энциклопедичность, постатейно набирающая информацию о мире, но – мощнейшая корневая система. «Я средневековый человек, – с усмешкой говаривал он, пишу от руки в блокнотики, если два-три человека прочитают, – и слава Богу». У него отсутствовало тщеславие, он не стремился жить в литературном мире, публиковаться. «Литературный процесс» подобен придворной жизни, только без монарха, – писал он в одном из писем, – вечное мельтешение и набивание своей цены перед такими же придворными. А наше дело мужицкое, пахотное – растим свой огород. Редька и хрен ничем не хуже перед Творцом, нежели лоза и грозды; тоже ведь служат Ему… Будем писать летопись чувств и вдохновений, жертвуя влиятельностью и признанием. Да и от кого нынче ждать его? Есть горстка понимающих и любящих – что ещё нужно. А похвала невежды досаднее обличения разумливого. Модерн, видимо, закончен».
Я всегда хотел написать о его стихах, как всегда, не успел при жизни. Ранги и места его не интересорвали. И поэтому он ловил сигнатлы, идущие с неба, пока мы суетились, искали, где опублиоваться, когог назначить в еликите, кого похвалить, чтобы услышать похвалу в ответ.
К окружающему миру он относился чрезвычайно бережно и нежно. Любовь к предметам, животным – всегда такое мягкое просматривание большие очки и добрый близорукий взгляд.
Поэтический мир Алексея Ушакова почти не использует «Я» как центр мира – мир всегда сам заявляет о себе, предстает в его разных ипостасях: от Анаксимандра и Аристотелевского частокола до – ив, мхов, камней.
Если можно сказать – лирически герой Алексея – некое очищенное или почти очищенное от эгоизма сознание внутри творящегося космоса.
Основание – всегда Господь. Но сам сотворенный мир вызывает у Алексея одновременно жалость, удивление и любовь.
Гимнография маленького человека, но не в трактовке Белинского, а в древнегреческой – микрокосма, как малого в большом.
В одном из писем мне он говорил: „Будьте всегда самим собою, разумливым и мудрым человеком; не омрачайтесь мимотекущей бытовухой, но используйте её творчески. Поэт счастливее земного устроителя. Он внимает Истине напрямую, хотя и с помехами – а мiрские князи только приспосабливают Её себе на корысть, и потому вечно ошибаются.
Студёное лето совсем измотало людей. В прекрасную пору июня Русский север замерзает, люди дрожат, хворают и трепещут от собственных слухов. Прекрасна только дикая природа. Люблю наблюдать за птицами в это время: они не мечутся, обихаживают гнёзда, размеренно и красиво исполняют Богом данный приказ, и дают нам урок того, что стоики называли απάθεια“.

* * *
Не утешит меня мусикия,
Посетившая мiр;
Разве бедствуют кости сухие
В ожиданье тимпанов и лир?
Их проймет лишь трубы говорящей
Повелительный зов.
Так и я, оглушенный и зрящий,
Не обыденных жду голосов.
Вот уже – сладкопевцам в досаду –
Поднимается гуд,
Вихри близятся к мёртвому стаду,
Обнимают его, стерегут,
И погибший народ шевелится,
Воскресает родня,
И когда-то прекрасные лица –
Краше прежних глядят на меня.

Из Йосефа Паливца

О сумерки души!
Меж белизною боли
И вечным сном в тиши
Вы время раскололи,

Когда в пещерный гуд
От солнечного града
Часы и дни бегут
И сердце всплеску радо.

Я вижу ток воды
И различаю тени
И в вещие сады
Ведущие ступени,

Проломы и холмы
В кремнистом сне, как в гимне,
Но ничего до тьмы
Не говорят они мне.

Снеговик
(Из Болеслава Лесьмяна)

Там, за вороньим перелеском,
Где все предания свежи, —
Кто снежно-белым недовеском
Его поставил у межи?

На темя шляпу нахлобучил,
Дал в руку жердь не по любви,
И отличил его от чучел,
И повелел ему: — Живи!

Кто знает, как — назло тревогам —
Вольнo на ветреном кресте
Стоять болваном, птичьим богом
В ненарушимой немоте,

Внимать причинам и приметам
И верить, верить в лучший год,
Не помышляя, кто там, где там
Над целым светом восстаёт.

И на весеннем солнцепёке
Как сладко посреди полей,
Припоминая зов высокий,
Гореть на леднице своей!

* * *
Прокатилась песня по раздолию,
Сжалась колея…
Нам ли, нам ли спорить с Божьей волею,
Токи слёз лия!
Пусть Ассизи выплачет, и Авила,
И Париж скупой
Ту тоску, что сердце переплавила
Миру на убой.

Пусть душа печальная и целая
Стынет на ветру,
Как берёза незакоренелая
На речном юру,
Пусть текут холодные мелодии
В воздухе ночном
О нетлении ли, о неплодии,
Всё равно о чём.

Пусть летит сквозь умственное марево,
Нарушая тишь,
Добрецо уже не государево,
Но Господне лишь.
Ввысь, где крестовина кипарисовая
Держит неба вид
И, сердца певучие нанизывая
На лучи, горит.

* * *
Эти жёны, на жён не похожие,
В многогрешных лесах – не лесах
То ли вслушиваются в Слово Божие,
То ли клушами спят на часах,

И над пажитями каменистыми
Ветер свищет резвей кистеня,
Что с боярами, что с коммунистами
Одинакую песню тяня.

А земля размазня и капризница –
То свята, то собой занята,
То потрескается, то опрыснется,
А невеста мила, да не та.

Мужеумную музу в приданое
Земледелец не глядя берёт
И в долгах, как в шелках – окаянное
Счастье мыкает век наперёд.

* * *
Не гореть душою чистой,
Но хочу по смерти всласть
Оболочкой волосистой
Между солнцами запасть,

Как чумная первоптица,
Гадом бывшая на треть,
Глухотою насладиться,
Жизнию переболеть.

И уже потом, оттуда
Бестелесною судьбой
Это крошево сосуда
Вспоминать наперебой.

Дождик

Рассеется, разбредётся
И ляжет, забыв свой дом,
Как ляжется, как придётся,
Как выплачется потом.

Ты в дождике этом редком
Расслышишь едва-едва,
Как память бежит по веткам
И совесть ещё жива.

А ей приоткроешь дверку –
И ринется время вспять,
Вода устремится кверху
И будет за твердью спать.

* * *
Ходим, ходим за три моря, ездим
Далеко, а в собственном дому
Ветер свищет по сырым предместьям,
И никто не верит никому.

Тут прохожий не знаком с прохожим
И перечит брату побратим.
Не умеем, не хотим, не можем
Жить бок о бок. Дождь неукротим.

А в краю заморском, в дальней дали,
Светом и теплом осенены,
В тесноте живут, да не в печали
Солнечного царствия сыны,

Цедят воду из колодцев скудных,
Празднуют, не ищут своего,
Барствуют на сходах многолюдных,
И никто не помнит ничего.

Певец стекла

Хоть с веком наравне он говорил, но пел
Неяркий свет в окне, стеклу благоволивый,
И самоё стекло, и всё стеченье дел,
Которое взошло над морем и над нивой.

Он шёл до рубежа, доступного глазам,
И верой выбирал, соперничая с чащей,
Знал, времени служа, что век его и сам
Прозрачный минерал, свечение дробящий.

Кого в тугую сеть поймал ревнивый Бог,
Тот воспоёт замах ловца над плоскодонкой,
А что ещё и петь: пылающий сполох,
Играющий в водах, под скляницею тонкой?

* * *
Нет спасенья в хлебных крохах,
И по телу зуд.
На телеге ли, на дрогах
Пусть меня везут.

Вечно стражники понуры,
Зорок господин.
В Остяки или в Дауры –
Знает Бог один.

Тёмен мир, а бесы мерзки,
Тянут за вожжу.
В Боровске ли, в Пустозерске
Голову сложу?

Свет сверкнёт из звёздной глуби –
И прервётся нить:
Хрипом в петле, дымом в срубе,
Так тому и быть.

А во Граде, что взыскую,
За безмездный труд
Всё какую-никакую
Горницу дадут.

* * *
Окоём шероховат и изломан,
Дни погожие редки вперечёт,
И стоит высокий крест, он же гномон,
И раздолье тонкой тенью сечёт.

То, что раньше было, – было красиво,
Солнце ярче и вода солоней,
И земля была плоска, и крапива
Жарче, жарче полыхала на ней.

Раньше, раньше – в безымянные лета,
До счисления планет и светил,
Раньше, чем Анаксимандр из Милета
Беззаконный этот мiр посетил.

* * *
– „Ты же букв не знаешь!“ – „Знаю, знаю!“
– „Знаешь – покажи.“
Поскребёт в затылке, сядет с краю
И заплачет. – „Ладно, не тужи.

Я и сам забывчив; мимо, мимо
Прохожу, не помню ни аза…“
Ни души кругом, ни стен, ни дыма –
Только уши да глаза.

– „Не тужи по матери и брату,
Не читай о горе и вине.
На-ка вот зашей прохожему солдату
Старую прореху на спине…“

* * *
Ружьецо твоё не пристреляно
И глаза твои близоруки,
Или вправду тебе повелено
Перейти на мечи и луки?
Или в облике государеве
Безразлично, чем воевать,
Лишь бы в этом бездонном вареве,
В этом месиве выживать?

Как причудами да приказами
Ты былые ломал бои,
Как прицелами остроглазыми
Расцветали войска твои,
Так и ныне из ночи прадедней
Надвигаешься грозно ты
Ради кратких часов и ради дней,
Ради праведной слепоты.

Сельское кладбище осенью

На кладбище осины понуры,
Точно тянут их в землю гробы.
Меж могилами роются куры,
Тоже смертницы нашей алчбы.

Как весной с ликованьем цыплячьим
Насыщались они без затей,
Так теперь с воздыханьем и плачем
Их владыки хоронят детей.

Пусть осины дрожат и рыдают,
Эта очередь заведена:
Люди кур неразумных снедают
И самих их снедает война,

И ничто под луною не ново,
Но привычно и скучно на вид —
Всё рождённое плотью ab ovo
В тихой прорве уснуть норовит.

* * *
Полубезумный класс усердием задымлен,
Вдохнуть и выдохнуть – тяжёлая работа,
Так горячо среди высокомерных римлян
Лобастым отрокам, что драться неохота.
А роща за окном прохладна и тениста,
Растёт неправильно, склоняется неверно,
И розга резвая, отрада латиниста,
Родится в ней, грозя любителю Жюль Верна.

Запели иволги и дятлы застучали,
А сойки и дрозды уже сидят на яйцах,
И оды звонкие теряются в печали,
Эклоги рвутся на волках и зайцах,
И майскою грозой взрывается наука:
Который это Рим? – Последний, Третий.
И там, где истину одолевала скука,
Рождается любовь из слов и междометий.

* * *
Из вечной золингенской стали
Невечный выкован клинок.
А люди воевать устали
И без победы сбились с ног.
Что пользы в дорогом булате,
Когда от ратного труда
Осталась горечь о расплате
Нелицемерного Суда.

Кузнец куёт, крестьянин сеет,
Наемник рубит их сплеча.
Всё так! – пока не охладеет
Кровь, не метнётся сгоряча
Архангел грозный в гущу навью,
Не уготовит срок Суду.
Тогда железо станет ржавью
И возвратится вновь в руду.

* * *
Серая, невзрачная,
На крылышках точки,
Бабочка безбрачная
Утопилась в бочке.
Без роду и племени
В жизни столь короткой,
Не оставив семени,
Померла молодкой.

Так и ты, не жалуя
Поколений до ста,
Нитку залежалую
Перерезал просто.
Водяными точками
Пляшет дождь-калека
С сыновьями, дочками
Будущего века.