Лекхнатх Поудьял

Вспоминая Сарасвати

На вине* чуткой души она играет,
Тысячи сладких звуков извлекая
Нежными ноготками ума,
Восседая на раскрытом лотосе сердца:
Да не забуду я никогда в жизни
Богиню Сарасвати.

Хрустальное ожерелье у нее
Из чистых, красивых фигур,
Им шлифует изделия ремесленников этого мира;
Сердцем от волн ее света наполнен:
Да не забуду я никогда в жизни
Богиню Сарасвати.

В книгу большую заносит воспоминаний
Всё – увиденное, услышанное, ощущаемое –
Всё, во всей полноте,
Ничего не пропустит:
Да не забуду я никогда в жизни
Богиню Сарасвати.

Ездит верхом на гусе быстром, волшебном;
Гусь ныряет игриво в озеро наших сердец;
Тем она оживляет игры земные, их славу:
Да не забуду я никогда в жизни
Богиню Сарасвати.

«Когда ты постигнуть сумеешь –
Сладость, что пронзает мир,
мое жизни искусство, –
страхи твои и незнанье закончатся сразу».
Сказав так, рукой заверяя, махнет:
Да не забуду я никогда в жизни
Богиню Сарасвати.

Перевод Германа Власова

Баираги Каинла

Разговор пьяного человека с улицей после полуночи

После полуночи
Когда я вышел из бара,
Из каждой лачуги и клетки
Протестующе хлопая крыльями,
Петухи, крича, приветствуют меня,
От этого окружения
От этой неподвижности
От этого уклада
Даже мои пропитанные алкоголем вздохи
Сегодня стали подобны урагану
Великолепные здания, выстроились по обе стороны дороги:
В грязи фундамента закопана их слабость –
Уже, уже, уже опрокинуться готовы.

Сейчас в каждом моем шаге маленькое землетрясение
Сейчас в каждом моем ощущении готов к извержению вулкан
Как же я дожил до этих лет
Неспособный ступить
На этих склоняющихся и узких улицах?
Мне грустно:
Почему допоздна
До сих пор спят, свернувшись и воняя
Потерявшие самоуважение люди
В нездоровых землянках?
Сейчас мое величие не вмещается целой планетой
Ему запирает дыхание земля этих улиц.
Я, топая, иду по улице.
Люди говорят, – Этот пьян!
Придерживайтесь левого края,
Да, мы должны придерживаться края,
Но людям следует ходить по всей улице.

Внутри верхних комнат
Целующих небо зданий
Ночи напролет горят … синие лампочки
Приготовившиеся ударить глаза
Здесь всю ночь смотрят готовые ударить глаза
На чьей дороге всю ночь поджидают готовые ударить?
Головы, забитые буквами офисных бумаг
Груди, забитые стрелками часов на офисной стене
Жизни, будто части машины, готовые сломаться
Уронив головы на плечи идут,
Волоча их, идут безликие люди, ногами темноты попирают
Всю ночь эту улицу!
В результате сейчас улица сжалась,
Кто ворует закоулки и углы улицы?
Почему с каждым приходом ночи уменьшается эта улица?
Надо разорвать эту улицу и сделать ее огромной, –
Когда я говорю, глупый полицейский района
Готов меня поймать, потому что я пьян!
Когда я наполняю грудь вином
Я начинаю думать, что в меня вошло величие
Что сейчас не смогу поместиться на этой узкой улице!
Пусть инженеры услышат
Руководители, учителя и поэты услышат,
Пусть каждое движение в истории услышит
Поэтому с тротуара у почты
Я вещаю:
О, улица!
По тебе идет человек
Я не вмещаюсь в твою ширь
И приказываю…
Сейчас разорвись, разделись, расстелись…
Пересекающие границу твоего простора
Вместе с мгновениями, создающими историю
Тротуары этих огромных зданий
Только для победителей в Котапарве*
Только для правящих семей
Словно голые листы истории написанных историй восхвалений
и родословных
Эти тротуары
Разрезав от сердца до головы
Ты разорви… разрежь….
Подошвы Колумба
Должны смочь топтать эту улицу.
Чтобы протест смог идти здесь с поднятой головой,
Я приказываю:
О, улица!
Сейчас разорвись… сейчас разрежься…
Если появится яма,
То пропитанными влагой алкоголя
Добрыми чувствами я ее наполню
Я накрою ее своим величием
В противном случае я не смогу вместиться сюда
В противном случае в девять утра школьного времени
Маленького мальчика
Как его мать и я отправим в школу отсюда
Где не вмещается даже след от подошвы одной ноги!
Сотнями сапог каждый миг разбиваемая
Моторами каждый миг обжигаемая
Раскинулась и лежишь на спине, о, Жизнь!
Окутанная туманом бездеятельности
Ограниченная столбами вывесок
Разделенная поворотами и изгибами
Разбитая на бесчисленные куски гордость императора…
О, улица!
Следуя за жертвоприношением коня, разрослись до повелителей
мира
О, десять тысяч проклятых сыновей Сагара**!
С неба бутылированную воду небесной Ганги
С помощью веры Багиратхи*** брызгаю на тебя
На ваши лоб, на глаза, на грудь!
Выливаю бутылку за бутылкой
Алкоголь на улицу
Выпив чуть-чуть его
Вставайте, вставайте, мои жившие предки!
О, десять тысяч проклятых сыновей Сагара!
И в этот миг кулаком, подобным Гималаям
Стерев из угла глаз горизонта гной тумана
Со мной посмотрите… впервые
Пока хватает взгляда
Мы видим вокруг нас
Поля битвы для побед
И для жизни лишь сияющий свет!

Перевод Лилии Стрельцовой

Ишвар Баллав

Джунгли из дыма

Нужно глядеть в небо, ещё выше.
Нужно дотронуться горизонта.

Нужно предложить цветок кому-то.
Эй, есть здесь кто-нибудь?
Если есть – нужно её подозвать.

Как говорится, собираешь караван –
думай о дальних странах.

Нежно-багровое закатное солнце
куда-то закатилось;
рассветное утро тоже исчезло;
склон дороги – и тот пропал из виду.

Куда подевались эти деревушки?
Куда запропастилась вся родня?

Всё это нужно здесь и сейчас,
посреди джунглей из дыма.

Абхи Субеди

К себе

Родившись на траве,
После нескольких громких криков
Боли и радости,
Прежде чем три миллиона божеств
Отпустят грехи
И поместят тебя
В микрокосм человека, –
Ты лежал
Поперек космической литеры;
Пеленка ёрзала,
Пока ты плакал и пинался.

Потом ты ударился головой
О дерево над старой дверью,
Под солнечным ремешком
Кровь твоя смешалась
С нежным солнечным мазком
В прихожей;
Ты вскричал во второй раз –
Обрел дар речи
На пороге между кровью и солнцем.

Разум твой –
Древо растущее
Над острой скалой,
Расцветающие бутоны
В ветренной неразберихе
При густом тумане,
Поднимающемся над рекой.
Слёзы народа твоей страны,
Нить их времени,
Неизменная вера в жизнь и смерть.

Ты слышал, как жизнь
Пела под дождем,
На листьях тыквы
За окном;
Ты ощущал жизнь
На нежных телах
В долине;
Жизнь ласкала тебя
Очерствевшими пальцами, –

Она не прекратится,
Ее не преодолеть,
Ты проделал длинный путь
По рисовым полям, разбитым террасами,
Взбирался на утесы слов,
Разбил колени и локти
О бугристые предложения,
Скрывал боль
За парой вежливых
Английских гласных,
И следил за зимой в Британии
По хлопьям снега,
Схожим с твоим собственным
Ужасным английским,
Опиравшимся на кривые фонари междометий,
Качающиеся как блуждающий туман
Между двумя скалами.

Тихая буря

Я затих,
когда расслышал звуки смуты,
и впал в странное оцепенение;
нежность стала моей,
когда небеса росли, подобно крокусам
на камнях и стали на пять дюймов выше
в ту самую ночь,
когда луна скользнула
по твоим стенам,
говорящим языком
плакатов и политиканов
с их обрядами и объяснениями.

Я затих,
когда сама мягкость вырастала до бури,
срывающей крыши,
в ту самую ночь,
когда луна пела
о фонарных столбах и трубах
в городе без единого шва.

Я затих,
когда бездомные дети в Тамеле
плакали от голода под деревьями Кешармахала,
где обитали летучие мыши.
Я затих,
вернувшись
с побоища,
где вместо ритуала,
проводили безумные пляски
в еще нерасцветших садах истории,
проросших посреди острых камней.

Я затих,
когда в одиночестве пришел к тебе,
оставив на белых простынях
глубокие вмятины слов;
я стал тихой бурей,
увидев как забытый ребенок
с транзисторным приемником на шее
с воплями бегает в поисках матери
по коридорам жестокой истории.

Я стал тихой бурей,
когда увидел, как человека
на глазах его семьи
безжалостно избили
без всякой на то причины;
избил неизвестный,
бездумно
и ничем не оправдано.

Я затих,
когда увидел как
рубашка в пятнах крови
говорит в уши самой земли
разбитыми человеческими губами
под луной,
в дальнем углу
истории и грёз,
играющими в прятки
в открытых музеях
всех времен человечества.
Я затих,
поскольку ты даровал слова,
но не слышал их,
сотворил бури,
но не дождался, чтобы увидеть лилу*
на камне молчания.

На этом камне
выросли крокусы —
Я видел, как вчера, лунной ночью
ливни бродили
по узким улочкам,
где и я сам, сопровождая мечту,
слонялся со слезами дождя
и тихими смешками солнца,
мелькающими и тающими,
подобно радуге.

Тихая моя буря
всё бушует и бушует
на безмолвных страницах,
камнях безмолвных,
безмолвных забытых рубахах
с пятнами памяти о войне,
безмолвными развалинами обителей богов,
чьи песни и пляски
погребены под бесполезным священным мусором
во дворе простолюдина.

Куда ни посмотришь – всюду нежность,
я чту твои лунные глаза,
но бобины безумного времени
наматывают на себя всё, что мы видим и чем живем:
камень ли пророс цветком,
луна напевает мотив,
история проносится под фонарным столбом
и над вырубленными лесами;
поют ли птицы о диковинных путешествиях
в теплые страны
или рододендроны зацветают зимой, –
мать-земля говорит о смутных временах
в песнях печальных птиц.

Всё это хором и создает
тихую бурю,
Но в наши трудные времена
я хочу, чтобы моя тихая буря
растаяла радугой,
в твоем маленьком небе.

Тихая моя буря
танцует на ряби
твоего беспокойного озера.

Перевод Германа Власова

Примечание:
Герман Власов – поэт, переводчик, эссеист. Лауреат премии Фазиля Искандера (2021), дипломант Ахматовской премии (2023), лауреат премии журнала „Дети Ра“ (2023). Родился и живет в Москве.

Лилия Стрельцова – непаловед, переводчик, кандидат исторических наук (тема диссертации: «Верования непальских лимбу: традиции и трансформации в XX–XXI веках», автор ряда публикаций о современной литературе Непала и фолклоре.