Интервью: Евгений Дымов – Николай Болдырев

«Мы – лишь уста. Но кто поёт?..»

Передо мной два вида издания переводов Николая Болдырева из Райнера Мария Рильке. Малое собрание сочинений поэта в семи изящных книжечках, каждая в свой цвет, вышедшее на Урале, и более солидный пятитомник, вышедший в московском издательстве «Водолей». То и другое издание щедро прокомментированы. Чувствуется, что переводчик не только лирик-комментатор, но и философ, автор концептуальных книг о В.В. Розанове и Андрее Тарковском, работ о Кьеркегоре и Симоне Вейль. Добавлю, что помимо Рильке он переводил с немецкого Тракля, Целана, Бенна и Хайдеггера (последнего не только эссе, но и стихи).

Евгений Дымов: В ваших обширных (они могли бы занять отдельный том) комментариях к стихам, прозе и письмам великого австрийца встает образ совершенно необычного Рильке – не автора суммы гениальных стихотворений и не певца России (к чему мы уже привыкли), а духовного искателя, мощного метафизика-интуитивиста, прошедшего в этом смысле редкий по плодотворности путь. Значит ли это, что вы рассматриваете поэзию как способ философского познания?

Николай Болдырев: Поэзия поэзии рознь. Если поэзия становится способом самовыражения, самоутверждения или демонстрации красоты своего «я», это одно. Если же она держится в русле древнейшей жреческой традиции трансляции сакрального знания, – это совсем другое. Рильке как раз один из редчайших в новейшее время представителей этого исконного поэтического делания. У Хайдеггера есть проговорки о том, что поэт Рильке шел тем же путем, каким он сам шел в поздних философских исканиях. И путь этот (это уже моё мнение) корневищем уходит в интуиции даосско-чаньского толка. И сам Хайдеггер все более приходил к убеждению, что подлинное философствование неизбежно сливается с поэтическим, а быть может, и исходит из него. Думаю, сегодня это самоочевидная истина. Хайдеггеру тем легче было сделать этот вывод, что в Германии блестяще явил это знание о космологическом единстве философии и поэзии Новалис и, отчасти, вослед за ним Гёльдерлин.

Е.Д.: Одна из мыслей комментариев: Рильке постигал само мироздание как гигантский поэтический универсум, как кипящее бездонностью смыслов Метастихотворение, как Метапоэму…

Н.Б.: Великий поэт – это не человек в его душевных конвульсиях. Истинный поэт – существо, способное стать настолько внутренне чистым и смелым (зачастую это одно целое), чтобы суметь принять поэтическую весть, идущую к нам из глубин сущего. Источник поэзии и подлинного знания – несказанность той misterium magnum, о которой говорил еще Я. Бёме.

Мы – лишь уста. Но кто поет?
Чьё сердце в каждой вещи бьется тихо?
И чья душа – огромна, безъязыка –
свое волненье нам передает?
Чья боль безмерная и чей восторг бездонный
в нас откликаются виденьем сонным?
…………………………………………

Или в стихотворении, обращенном к юной поэтессе Эрике Миттерер:

Что ты смотришь, словно я законченность и завершенность.
Разве я похож на мост или на цель пути?
Я – не более чем рот для голоса, чья потрясенность
на пределе риска к нам пытается пройти.

Я – не более чем ветер над цветами в поле,
чем дождя в твоем саду чуть слышный плач.
Или – в краткие часы моей внезапной воли –
сразу оба вдруг: ловец и мяч.

Рильке имеет в виду постоянный образ, ему являвшийся: в пространстве мироздания летают мячи, в которые играют боги; поэт – тот, кто пытается поймать и изредка действительно ловит эти редкие-редкие сакральный мячи зеркалом своего сознания.
Мудрость Рильке открывается в том, что он исполнен глубокой иронии к суетному стремлению поэтов во что бы то ни стало иметь свой неповторимый голос, «лица необщее выражение», на чем сегодня все помешаны. У подлинного поэта, поэта «архетипической» традиции, как раз и нет собственного голоса, его задача именно в том, чтобы очиститься от психологически-самостного мусора, стать пустым, чтобы мочь принять Голос поющего сердца мира. Ибо всякая вещь обладает собственной музыкой, всякая вещь поет. И подлинное творчество есть прежде всего творчество восприятия, а не потуги мелочно-изобретательской «креативности». Вспомним его знаменитое:

Как мелко все, с чем мы ведем сраженья.
Что с нами борется – безмерно велико.
Когда бы в нас дышало то смиренье,
с которым вещи ловят бури бденье, –
мощь безымянного вошла бы в нас легко!
…………………………………………….

Е.Д.: Райнер Мария весьма иронически относился к уже наметившейся в его время гигантомании, к претензиям века на интеллектуальное «сверхпознание». Удивительно, сколь современно звучат многие его стихи и сонеты, предостерегающие против обожествления науки и против почти детского доверия к машине. Вот, например, такой сонет в книге шестой:

Новое, друзья, совсем не в том,
что машины вытесняют руки.
Все, кто славит авангард науки,
скоро смолкнут в пиршестве пустом.

Целокупность – вот что бесконечно ново,
а не кабели и небоскребный зуд.
Звездные огни горят ab ovo,
новые огни – лишь мотыльки минут.

И не верьте, будто цепь трансмиссий в оном
царстве будущего будет управлять.
В нас эон беседует с эоном.

В прошлом всё, что можем и могли бы знать.
И грядущее сольет всеудаленность
с далью в нас, где так чиста бездонность.

Н.Б.: Вновь и вновь он напоминал о необходимости возврата к подлинному (отнюдь не техницистскому) космическому партнерству, говоря сегодняшним языком. Обожествление интеллекта, пышущего жаром в наше время в проективном зуде и в воспевании непрерывности инноваций, сделало нас космическими аутистами. Мы утеряли контакт/связь, ту чистую связь, тот рилькевский reiner Bezug, который единственно дает возможность принадлежать к живой духоносной Целостности, к дхарме – как говорят индийцы. Для Рильке это была возможность обретения подлинной родины.

Е.Д.: Reiner Bezug – это инструмент (ключ) контакта с истинным (внетехнологичным) космосом? Того контакта, которого не смогли достичь исследователи в «Солярисе» Тарковского?

Н.Б.: Чистая связь – это внутреннее состояние человека, установка его сознания. И именно она позволяет внешнее постигать как внутреннее и наоборот. Современный человек кастрировал себя, прекратив воспринимать ту колоссальную по объему смыслов (не только ментальных, но духовно-сердечных), поистине божественную Весть, которая непрерывно идет к нам из глубин – равно внешних и внутренних. Ибо на определенном жизненном этапе Рильке открылась великая истина, что нет ни чисто внешнего космоса, ни чисто внутреннего, но есть единое Внутреннее-мировое-пространство. Weltinnenraum, Простор, Открытость (das Offene). И потому Бог есть сугубо индивидуальная одиссея, направление творческого движения, процесс индивидуального раскрытия Бога изнутри твоего собственного внутреннего-мирового-простора. Каждый заслуживает своего Бога. Равно и своих демонов.
Часто спрашивают: а правда, что Рильке видел и слышал ангела? Но дело-то в том, что того ангела, которого слышал Рильке, никто бы из находившихся в тот момент рядом с ним не услышал и не заметил. Дело в том, что Рильке в экстатически-непрерывном своем продвижении дорос до ангела/ангелов в себе.

Е.Д.: Иными словами, поэт шел от трансляции пения вещей к вслушиванию в голос ангела? Ведь его «Дуинские элегии» явно созданы под влиянием ангельского шепота. Значит ли это, что умудренность позднего своего этапа Рильке обретал, соприкасаясь с сознанием ангелов?

Н.Б.: – Не все так прямолинейно, хотя динамика движения именно такая. После книги молитв («Часослов»), рожденных духовным пробуждение, случившимся в России, Рильке прошел многолетнюю аскезу одиночеством особого типа. Он попытался вывести за скобки все без исключения свои знания и представления о мире, все знания и представления, навязанные ему воспитанием и обучением с рождения. Он испытал почти смертельное желание «изблевать» готово-заданное описание мира, всю плотную словесно-концептуальную пелену и увидеть мир в его сугубой прозрачности, в еще непроинтерпретированности. Этот тяжкий опыт, грозивший ему пространством «невозврата», разрешился мучительным кризисом, а затем катарсисом-прозрением: поэт ощутил свою новую задачу как необходимость видеть мир глазами ангела. В октябре 1915 он писал Эллен Дельп о своей новой, открывшейся в нем оптике: «… Явление и его видение теперь словно бы повсюду совмещаются в предмете; в каждой вещи мне открывается целостный внутренний универсум – словно бы ангел, содержащий в себе пространство, был слеп и смотрел внутрь себя. Этот мир, увиденный уже не из людей, но в ангеле (из ангела), и есть, я полагаю, моя подлинная задача, по крайней мере к ней я подведен всеми моими более ранними опытами».
Е.Д.: То есть Рильке стал вполне сознательно практиковать новый вид зрения?

Н.Б.: Вот именно.

Е.Д.: И что же он ему открыл?

Н.Б.: Он ему открыл, что жизнь и бытие – это разные вещи, что бытие – это жизнь-и-смерть в единстве их экзистенциального проживания-экстаза. Он научил его не бояться смерти, но дружить с ней и полностью доверять ей. Научил видеть, как ликует смерть в цветущей розе, в ржавом гвозде или прекрасной патине старинного медного сосуда. Он научил его воспринимать умерших как подлинно живых и живущих, научил постигать два эти царства как целостное и неразрывное единство. Научил постижению вневременности. И многому, многому другому.

Е.Д.: Ваше собрание сочинений необычно тем, что целых четыре томика из семи представляют рилькевскую прозу. Чем это вызвано?

Н.Б.: С одной стороны, случайностью: я собрал все то, что в разные годы переводил для своих друзей, не владевших немецким. А перевести все стихи Рильке мне представляется задачей абсолютно авантюристичной: нельзя ставить перед собой задачу любить объект за объектом вне зависимости от настроения дня. С другой же стороны, Рильке изумительно выразил все этапы и детали своего духовного пути именно в прозе: в чудесной эссеистике и новеллистике, где поражает именно мистика обыденного, в уникальных по содержательности и исповедальности письмах… А как же без его «Историй о любимом Боге», равно увлекательных и для детей, и для взрослых? Где спет гимн России, которая «граничит с Богом», и русскому человеку, который «мыслит сердцем», а не головой, как западный человек. А Рильке-спирит – разве это не интересно?

Е.Д.: Подробная метафизическая биография Рильке, которую вы даёте в комментариях и эссе, не в последнюю очередь построена на подробнейшем анализе взаимоотношений Рильке с женщинами…

Н.Б.: А как же иначе? Взаимоотношения с богом Орфеем и с женщинами – две струи рилькевского самопознания. Возможно ли творчество сердца (Herz-Werk) не в сублимированном виде, а в реальности бытового общения – вот вопрос, мучивший его многие годы.

Е.Д.: В этом смысле совершенно неожиданно звучат ваши комментарии к знаменитой переписке Рильке с Мариной Цветаевой. Вас явно не устраивает бытующая сентиментально-гламурная сказочка о невстретившихся принце и принцессе. Вы показываете, что эти два поэтических «острова» заряжены абсолютно разной энергетикой и абсолютно противоположным отношением к смыслу поэзии и любви, к земле и небу, к Богу и смерти.

Н.Б.: Переписка эта во многом парадоксальна, поскольку показывает, что можно произносить одни и те же слова, но вкладывать в них абсолютно разные смыслы. Цветаева для меня – не просто большой поэт трагической личной судьбы, но симптом того крушения культуры, которое случилось в двадцатом веке. И деградации поэзии в том числе. Нельзя не видеть, что влечение к красоте демонического стало приобретать в нашу эпоху универсально-массовый характер. Именно под этим углом зрения я и рассматриваю эту незаурядную переписку.

Примечание:
Евгений Дымов – челябинский журналист и литературный критик, технический секретарь пятитомника „Р.-М. Рильке. Избранные сочинения и судьба“.

Николай Болдырев – философ, поэт, переводчик. Публикации 2026 года: книга эссе „Исчезновение“, М.; книжка стихов „Абсолютный пейзаж“, Челябинск; книга переводов: М. Хайдеггер „Стихотворения и стихомышления“, М. Живет на Урале.