Михаил Гундарин

Именно так

Алексей Остудин. Шулай, М.: Русский Гулливер; Центр современной литературы, 2026. 184 с.

Свою тринадцатую книгу житель Казани Остудин – один из известных наших авторов, имеющий своих поклонников, многочисленные литературные награды (недавно попавший в короткий список премии «Слово», между прочим), а главное, безошибочно узнаваемую манеру, назвал непонятным широким массам татарским словом. Откроем простую тайну: «Шулай» означает «так», «именно так». Усилительная частица, не создающая действия, но утверждающая его. И в этом, как мне кажется, кроется ключ ко всей поэтике Остудина: он не учит, не проповедует, не наставляет – он именно что утверждает. Утверждает жизнь во всём её многоцветии, абсурде и трагизме, и делает это с той редкой жизнерадостностью, которая в современной русской поэзии встречается нечасто. Что ж – оттого и ценна вдвойне.
Галина Зайнуллина в предисловии справедливо относит поэзию Остудина к изводу метареализма (я бы добавил «позднего метареализма»), но тут же уточняет, и тоже по существу: поэтика Остудина «смотрится совершенно иной по настроению (она жизнерадостна и полна юмора), но это не умаляет глубины её проникновения в суть вещей». И действительно, открывая книгу, попадаешь в мир, где метафора не самоцель, не украшение, а прямо-таки способ познания. При этом способ крайне ироничный. У Остудина «закат – шашлычный кетчуп», а в огороде «нежно пузырятся луж оладьи»; море «целый день шуршит прибоем / довольно потирающим ладони»; «старый тополь норовит / стог грачей поднять на вилы»; «шляпу окосевшего гриба, / сладострастно щупает улитка»; «из окна машет / беременная ветром занавеска»; а в лесу «словно с полки упавшие книжки, / враскоряку стоят палатки». Эти образы телесны, зримы, нередко снижены, но именно в этом снижении, в этой почти осязаемой конкретности и рождается та самая витальность, которая отличает Остудина от предшественников и современников. Его метафоры не парят в абстракции – они пахнут, звучат, царапают, обжигают. Не являясь, конечно, самоцелью, как и его юмор. Автор не хочет специально насмешить или удивить виртуозностью сравнений. Он так мыслит и живет в тексте.
Четыре раздела книги – «Призрак оптимизма», «Когда неймётся», «Порядок снов» и «Ранение на весну» (именно так, не опечатка) – выстроены как движение от бытового жизнеутверждения через любовную и экзистенциальную лирику к гражданской теме, связанной с современными военными событиями. И если первые три раздела читаются на одном дыхании, поражая образной щедростью и звуковым мастерством, то четвёртый может вызвать у аудитории полярные реакции. Да собственно и автор предисловия как будто программирует такое, прямо предупреждая: «Те, кто не желают вставать перед ним во фрунт, могут не дочитывать книгу, а патриоты – начать ознакомление с последних страниц». На мой взгляд, сказано чересчур резко. А «просто» любителям поэзии откуда читать? Слава Богу, в самих стихах такой «сепарации» нет. Здесь – поэзия (хотя и не думающая отрицать идеологической «ангажированности»), что для книги стихов, безусловно, есть благо.
Возьмем стихотворение «Арион» из этого раздела (прямая отсылка понятно к кому). Оно поднимает тему спасения и смерти с той лаконичной силой, которая доступна только большому поэту, и которая так остро может встать только в экстремальных условиях:

А «Письмо» завершается строками, которые, кажется, могли бы стать эпиграфом ко всей книге: «без памяти любить не надо, / ты просто помни обо мне». В этой сдержанности, в этом отказе от пафоса – подлинная глубина остудинской лирики.
Отдельно стоит сказать о «фирменном стиле» Остудина – звуковой инструментовке и работе с идиоматикой, которые всегда содержательны, а не декоративны. «Я пол века тянул до получки, / и гостей не прошу к шалашу, / борзописец, дошедший до ручки, / поцелую и дальше пишу» – здесь идиома «дошедший до ручки» обретает буквально физическое звучание, превращаясь в жест, в действие. «Где нефть – такая форма жизни, / сгорает, выбравшись на свет» – афористичная формула, в которой бытовое наблюдение вырастает до метафизического обобщения. Остудин свободно оперирует регистрами: от высокого штиля до просторечия, от книжной цитаты до блатного жаргона, и эта стилистическая смелость создаёт эффект живого, нестерилизованного языка, который дышит и пульсирует. Думаю, и словцо, ставшее названием, понравилось ему не только за семантику – уж такое оно веселое, прыткое. Этакий «шаляй-валяй».
Стоит сказать и не то, чтобы недостатках, скорее, опасностях, которых увлекающийся автор не избежал и в этой книге (как и в других). Метафорическая плотность, являясь главным достоинством Остудина, временами оборачивается перегруженностью: читатель не успевает расшифровать один образ, как на него наваливается следующий. «В саду бодаются улитки / за право раздавать вай-фай», «Вселенную на вшивость проверяя, / мой осциллограф общего итога / раскачивает мир, а Гималаи – / всего лишь запасная челюсть Бога» – эти строки впечатляют, но не трогают; они сконструированы, не прожиты. Ирония, «воздух» стихов Остудина, порой превращается в прием, защитный механизм, за которым теряется подлинное чувство. Поэт (процитирую еще раз предисловие, которое нынче воспринимается как часть любой книги) «не желает вступать в спор с кем бы то ни было» и «мечет бисер своих разящих воображение метафор исключительно перед будущим». Сказано, может, слишком «кудряво», но в целом метко. Эта стратегия отстранения может быть воспринята как эмоциональная холодность, и в какие-то моменты мне, как читателю, не хватало именно уязвимости, открытости, прямого слова без метафорической брони. А где-то автор уходит в прямое комикование (мог бы и удержаться на грани).
Как и в любом объёмном сборнике (а здесь более ста стихотворений), в книге есть тексты разной степени удачности. Наряду с отличными – «Киммерия», «Рыболов», «Ремесло», «Арион», «Письмо», «Прощай, молодость» – встречаются вещи проходные, часто построенные на одной, не всегда работающей метафоре. Но это, пожалуй, неизбежная плата за щедрость: поэт, который пишет много и часто, не может всякий раз попадать в яблочко. К тому же даже в неудачах Остудин остаётся узнаваемым, верным своей поэтике, своему голосу.
А еще «Шулай» – это не просто сборник стихов, но своего рода манифест оптимизма в эпоху, когда оптимизм кажется едва ли не неприличным. «Как мыло, лезет облако в глаза, / и жизнь прекрасна, если приглядеться» – эти строки из заглавного стихотворения могли бы стать девизом автора, демонстративно отказывающегося от рефлексивного самокопания в пользу жизнеутверждения. Остудин не закрывает глаза на тьму – он просто выбирает смотреть на свет, облака и прочие прелести текущей реальности. И в этом выборе видеть красоту там, где другие видят только разрушение, и заключается, на мой взгляд, подлинная сила его поэзии. «Шулай» хочется перевести все же не просто «так», но «именно так», и в этой усилительной частице – вера поэта в то, что слово способно если не изменить мир, то хотя бы сделать его на мгновение терпимее и прекраснее.

Примечание: Михаил Вячеславович Гундарин, род. в 1968 году. Поэт, прозаик, литературный критик, редактор. Живет в Москве.