Дмитрий Бобышев

Отсветы полыханий

(О книге Михаила Мейлах «„Камерная“ музыка»)

Михаил Мейлах. «„Камерная“ музыка». – СПб, изд. «Геликон Плюс», 2025. – 180 с.

Заглавие книги стихов моего старинного знакомого Михаила Мейлаха, играющее многими смыслами – «„Камерная“ музыка» – показалось мне определённо удачным. Один из смыслов напоминает о нашем давнишнем увлечении инструментальной музыкой – действительно, мы с автором частенько виделись на концертах в Малом зале ленинградской филармонии в доме Энгельгардта на Невском проспекте… Композитор (и князь) Андрей Волконский за клавесином… Станислав Рихтер, конечно, за роялем… Римские виртуозы с «Временами года» Антонио Вивальди… А другой подсмысл названия, совершенно, казалось бы, несоединимый с первым, напоминает о тюремном говоре, или «блатной музыке», с чём пришлось моему знакомцу столкнуться позднее.
Однако то, что бросается в глаза при чтении рукописи – это обилие иноязычных вкраплений: многие названия стихотворений даются на французском; то тут, то там русский текст пестрит латынью, английским, ивритом… Но это не подражание раннему Бродскому, как можно предположить, это не демонстративный космополитизм, а вполне присущее и органичное свойство для эрудита и наследственного филолога, каковым является ленинградец и петербуржец Михаил Борисович Мейлах, профессор эмеритус Страсбургского университета, а в советское время ещё и политзаключённый одной из пермских исправительно-трудовых колоний.
Половина книги (и по содержательности самая весомая) сочинялась именно там, в брежневско-андроповских «каторжных норах», и именно в тех условиях эти пёстрые иноязычия призваны были сопротивляться серой скуке примитивного быта и принудительного унижения.
Вот один такой пример с латинским названием, переводимым на русский как «Из оков», и с эпиграфом, возведённым «в квадрат» (эпиграф в эпиграфе – редкостный игровой трюк):

Здесь почти нет своих слов. Это короткое, всего на 12 строк, стихотвореньице состоит сплошь из цитат и аллюзий: помимо Набокова в столь самокритичном эпиграфе, там цитируется стих из Андре Шенье, поминаются Франсуа Вийон и другие знаменитые узники из поэмы Байрона, возникают полуцитаты из Пушкина (а, возможно, и Кюхельбекера), из Шекспира (в переводе Щепкиной-Куперник), Данте (в оригинале), Гумилёва, Кручёных и, наконец, из бесцеремонной переклички тюремной стражи…
Такая густота чужого текста могла бы посчитаться доблестью в постмодернизме, но здесь она создаёт собственный драматический образ: хрупкая, тонкая культура узника против грубой силы и деспотизма тюремщиков.
Конечно, арест, суд, приговор – это была личная катастрофа, далеко за пределами отчаяния. И недаром в тоске тюремного заключения, может быть, даже растравляя в себе эту тоску, ему вспоминаются шокирующие, «катастрофические» эпизоды детства (Souvenir d’enfance): случайно увиденная пьяная женщина, валяющаяся у вокзала, – «и мама сказала: не оглядывайся». Да ещё один эпизод, когда в доме вдруг «перевернулось мировое дерево»:

Такие строки отрадно читать. Значит, недаром интеллигентный ребёнок вырос в лучах Мировой культуры и эстетики – Эрмитаж, Летний сад, Царицын луг… Значит, душа человеческая, пройдя сквозь «мрачные пропасти земли», не погибла, но выпростала из себя свежий побег надежды. Правда, скромное пёрышко лука могло вырасти благодаря одним лишь силам природы, нежели цивилизации… А вот проросший в другом стихотворении «сквозь серый щебень дикий гиацинт» – это да, этот образ в самую точку! Что же касается опрокинутого мироздания и перевёрнутого уклада жизни, то ради внутреннего равновесия можно ведь и самому встать на голову, не правда ли, Миша Мейлах?
Удивительно другое – как в заведомо неравном противостоянии с тяжеловесной пенитенциарной системой выжить, выдюжить и не стать ею раздавленным? Здесь нашему узнику пришла на помощь потаённо живая «петербургская поэтика» – она и превратила его в поэта.

Перипетии истории, имперские перестройки и перетряски всё-таки вывели поэта до срока на волю – живого, почти невредимого и с огромным потенциалом сил к новой жизни. Вышел из печати его научный труд – уже под настоящим, а не подложным именем, сам он вернулся к академической жизни, смог ездить, преподавать в разных университетах Европы и Нового Света… Продолжал он и стихописание, образцы которого представлены в последнем разделе «„Камерной“ музыки». Среди них есть и леденящие воспоминания о былом.

Есть там и довольно большая поэма с блуждающими образами зодиаков, созвездий и других неопознаных небесных тел, написанная в той же барочной поэтике. Единого сюжета я не смог в ней уловить… Не чувствуется и той энергии сопротивления, с которой дикий гиацинт когда-то пробился сквозь серый щебень и словесный шлак…
Но я вижу там отсветы от иных полыханий.

Примечание:
Дмитрий Бобышев. Поэт, переводчик, эссеист. Родился в Мариуполе. Окончил Ленинградский технологический институт. Первые публикации – в самиздатском «Синтаксисе», журнале «Юность» и ленинградских альманахах. Входил в группу ленинградских поэтов, близких к Анне Ахматовой. В 1979 году эмигрировал в США. Профессор факультета славистики Иллинойского университета. Автор нескольких книг стихов. Живет в городе Шампейн-Урбана (Иллинойс).