Герман Власов
Минирецензии
Антология поэзии. Заводы и заводи Екатеринбурга. Мастера горнего дела / сост. С.В. Ивкин, А.В. Петкевич, Г.М. Цеплаков. – Екатеринбург ; Москва: Кабинетный учёный, 2026. – 368 с., ил.
В Екатеринбурге (и в Москве) вышла Антология поэзии Свердловска-Екатеринбурга, за малым исключением охватившая период с 2018 г. по настоящее время. В книгу вошли тексты 110 поэтов и по замыслу составителей «антология расширяет рамки, задаваемые прежде создателями Уральской поэтической школы, представляя не только самостоятельные поэтические тексты, но и тексты песен, и визуальную поэзию». Книга проиллюстрирована оригинальными рисунками архитектора П.А. Ложкина, выступающего одним из авторов, но под псевдонимом. Есть и биографические сведения от авторов и их наследников.
Как мне представляется, налицо довольно-таки интересный срез современной поэзии, где читатели разных пристрастий найдут-таки что-то на свой вкус. Приведу лишь три примера:
живописи
Во её фарфоровой руке
Застыла хладная серебряная вилка,
Решено художником –
По центру светлой
ткани скатерть, стол,
А с краю в охре, сине-снежном –
Ладно, дама.
Во блюде белом разлеглась
Морская Амстердама снедь.
В отливе перламутра тихо, тихо
Пахнет сельдь, напротив,
В открытом в садике окне
Благоухает тонко зелень.
Опрятная дама проста, не беспечна,
Главу преклонив, над блюдом,
Где сельдь,
Она призадумалась:
«Хочется в вечность»,
Чуть дрогнула вилка,
А сельдь… что сельдь.
(Ирина Баранова)
Или, вот навскидку:
Шкафчик на ключ закрыт,
лучик от печки слева –
Там колдовство творит
Снежная королева.
В кукольном уголке
около пыльных кукол
кто-то поставил в угол
клоуна в колпаке.
Брошенный детский сад –
окон немые клети.
Память ведёт назад.
В группу заходят дети.
Ёлочка, новый год.
В платьице из марлёвки
кто это хмурит бровки? (…)
(Надежда Болтачева)
А вот еще третье понравившееся, но уверен – и визуальная поэзия тут тоже хороша:
прямись, выравнивая слом
то поясничный, а то – шейный,
сквозь звон, не разбирая слов,
цепей тяжёлых, карусельных,
а то, цепляясь каблуком
за стремя, пальцами цепляясь
за лошадиной гривы ком,
в закрытом парке городском
билета без и сна катаясь,
меняй местами зеркала
из комнаты глухого смеха,
звук приглушённый выстрела
(когда случайная помеха
скользнёт крылом возле лица)
игрушечного ружьеца
вспугнёт, и невозможно ехать (…)
(Юлия Долгановских)
И все трое составителей антологии сошлись на том, что поэзия существует ради красоты и не подчиняется объективным суждениям. У нашей сборки поэтов, прямо сейчас живущих или недавно живших в Екатеринбурге, нет иных идей, помимо повода для неторопливой беседы или же индивидуального наслаждения чтением. А громкое «регионально ориентированное» название только очерчивает круг поля, на котором мы собирали каждый собственные цветы. Поля, напоминающего «Безлюдные пространства» из книг Владислава Крапивина: гигантские заброшенные заводы горнодобывающей цивилизации Урала и тихие за-
води любознательного детства.
Наталья Разувакина, Внутри сюжета: стихотворения — М .: Свободный писатель. 2026. — 132 с.
Кажется, в книге Натальи Разувакиной есть все приметы нашего времени, так отчетливо отображаемые женской лирикой: паспорт, СНИЛС, переживания за близких и родных, неустроенность быта, сомнение в завтрашнем дне – не своем, а целой страны:
(…) Набросков нет, ружью всегда стрелять, мой глаз его под рампой замечает, внимает: пол покатый неспроста, соседи пьют, вселенская общага, окно – обозначение холста в морозный май и монастырь в полшага от нас, не досмотревших про войну вчера под лаской плюшевого пледа, от родины в тылу или в плену, от на полу уснувшего соседа… (…)
Но нет, есть еще способность вывернуться, восстать, возлететь вместо со словом-сопереживанием, когда поэт – уже не простой человек, но – весть, жалоба, обращение:
Линией тайною, мышкой-полёвкой,
Вьющейся прядью у злого виска,
Узкой дорожкой – стремглав в облака,
Промельком мысли, дыханьем шмеля,
Лужицей первой среди февраля,
Чтоб под Твоею плескаться пятой,
В книге Твоей – проходной запятой,
Или слезой на щеке старика –
Не отпускай меня, не отпускай!(…)
И вот тогда-то и происходит преображение – простые, скучные до невозможности вещи становятся лестницей на другой, уже воздушный этаж. Главное – высказывание, правда, а все остальное – неважно. Оно – обрамление, декорации, как листья осенью… А еще этот говорящий образ автора-прачки стирающей/обстирывающей героя – и необычен и правдив:
(…) Никто не угадает, мой герой, кто так поёт и кто тебе стирает, во всей огромной пене под горой, под мастерски растёртыми мирами, под Горицким глухим монастырём, зевающим с покорностью медведя цепного, оцеплённого ворьём… Покатый пол, трусы в тазу моём, по локоть в пене, в гомоне соседей я помню про волшебный водоём небес, куда однажды переедем.
Книга большая и ёмкая – с детально прописанной нашей повседневностью. Но вот, что любопытно: автор (и это правильно) ей, скорее, тяготится, потому что:
А между ними – что там между ними?
Се человек, пойдёт рубаху снимет
И прочерком окажется во сне.
(…)
Ты лодочка, иголочка, стрела
От радуги до снежного обета
Нечаянный пролёт – в иное лето
До радуги, до радости, дотла.
Примечание:
Герман Власов – поэт, переводчик, редактор. Живёт в Москве.